anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

«На меридианах дружбы»



В журнале «Вокруг Света» в 1981 году в рубрике «На меридианах дружбы» была напечатана статья «журналиста-международника», одного из ведущих программы «Международная панорама», Александра Каверзнева под названием «Будапешт — Москва».
Автор вспоминает о своем визите в город в 1967 году.


Город тогда был таким.
Budapest, VII. Garay tér a Murányi utca sarkáról nézve

С пренебрежительной оценкой общеевропейской архитектурной эклектики, которая для автора не более, чем синоним «откровенного подражательства», я не могу согласиться, но понимаю, что для того времени она естественна. Не такой мне представляется и логика развития города, и слово «кичливо» – последнее, которое пришло бы в голову по поводу празднования Тысячелетия обретения родины и связанного с ним строительного бума. Понятен и идеологический этикет («Майор, мы всегда любили в вас большого артиста. Но в то утро мы аплодировали вам — коммунисту»; писано в 1981-м), и романтика индустриализации (небо «над Пештом было цвета фабричного дыма»). Вполне прозрачен эвфемизм про 1956 год, спрятанный автором под слова о «нравственных взлетах и падениях» (как это по-советски: намекнуть, отметиться, но напрямую не сказать…).
Но кое-что замечено так точно, что можно только порадоваться совпадению восприятий 1967 и 2013 годов, а заодно порадоваться и за Будапешт, так упрямо сохраняющего что-то самое главное в характере, несмотря политические катаклизмы и ход времен.

Журнал «Вокруг Света»
№10 (2493) | Октябрь 1981 | Будапешт — Москва


/…/
По утрам к окну на седьмом этаже лепился мокрый снег, а потом моросил дождь; по стеклам плыла копоть, густо падавшая на город из тысяч старых печных труб. За окном ни домов, ни деревьев — только зыбкие волны тумана, на которых качались зеленые и фиолетовые отражения неоновых вывесок. Да еще снизу, со дна мутной пропасти, тревожно мигали красные стоп-сигналы: там, на круглой площади Барошш, перед Восточным вокзалом, под пеленой смога буксовали грузовики и отчаянно лязгали трамваи. Их шум проникал из другого мира, а в самой гостинице было пусто и тихо, лишь отсчитывали минуты большие часы в коридоре. Моя первая зима в Будапеште начиналась не очень уютно.


/…/
Рабочий Будапешт встает в пять утра и завтракает в кафетериях, запивая булку молоком или жидким какао; даже в час «пик» в трамваях тихо, потому что в самой невероятной давке люди объясняются вполголоса. Скоро я приучился не назначать деловых встреч в полдень, поскольку это священный час обеда, и усвоил, что кофе венгры заказывают только двойной.
/…/
Отыскалось множество мест, куда Будапешт допустил меня, ничего не навязывая, но и не пряча. В маленькой кондитерской улыбалась любезная старушка, которая пекла пирожные еще при императоре Франце-Иосифе, и столь же приветлив был древний дядюшка, по сей день не снимающий со стены табачной лавчонки поминальный список клиентов, погибших в первую мировую войну.



Стало понятно, что в стремительном движении к новым ценностям Будапешт отнюдь не случайно обошел стороной и не сломал по пути и крошечное кафе с двумя столиками, и мелочную лавку в подворотне. У города были на то не только хозяйственные соображения. Он стремился сохранить стиль жизни, в котором коренится неповторимая расчетливая гуманность.
/…/
Я благодарен Будапешту за то, что он ничего не утаивал. Восьмой по величине столичный город Европы, готовый спорить красотой с Парижем, он показывал необлицованные стены своих торцов и задворок.
/…/
Каждый камень звал присмотреться к нему и обещал сообщить нечто важное о характере людей, построивших этот город. Как весело пестрое разностилье, вроде бездумно нанизанное на стержни улиц, что бегут вдаль, чтобы оторваться от плоской равнины Пешта и взлететь на мосты, переброшенные через Дунай! Один из мостов — Маргит-хид — прихотливо изогнулся против течения и плечом приник к острову Маргит; второй — Ланцхид — Цепной — изящно повис на цепях между триумфальными арками могучих устоев, третий — мост Эржебет, опираясь только на берега, с непостижимой легкостью простерся над рекой тонким листом бетона. За мостами улицы карабкаются в горы, путаются в белокаменном кружеве Рыбацкого бастиона, упираются в твердыню крепостных стен Буды, в королевский замок и Цитадель, ушедшую в поднебесье. На самых высоких холмах Буды постройки стоят почти на полкилометра выше, чем в Пеште.
Говорят, что Дунай — источник гармонии Будапешта. Но река не подчиняет себе небо и камни. Ее изгиб ласков, но это лишь частица души города. В приземленности Пешта и парении будайских холмов такой разрыв, такая дисгармония, что даже могучий Дунай не способен примирить их. Сочетание столь близких и столь разительно непохожих берегов — это и есть Будапешт.
/…/
Венгерская буржуазия стремительно расправила плечи. Лихорадка была невиданной. В клубах пыли работали десятки тысяч людей. По живому телу прокладывали новые улицы и бульвары. За какие-то несколько лет застроили дворцами два с половиной километра проспекта Андраши, ныне имени Народной Республики. Возвели памятник Тысячелетию Венгрии и тогда же, наняв словацких каменщиков, сложили из серых глыб неоготическое здание Парламента. Пришлось составить толстые каталоги, чтобы кичливо перечислить его подъезды, внутренние дворы, залы, статуи, картины и килограммы золота, потраченные на украшения.


Budapest, VI. Andrássy út (Népköztársaság útja), a Magyar Állami Operaház épülete

На рубеже нашего столетия будапештские архитекторы наперегонки тянулись ввысь, копировали гипсовые украшения дворцов Возрождения и загоняли в поднебесье резьбу, заимствованную у приземистых крестьянских домов. Это было буйное пиршество эклектики и модерна, прозванного «сецессией».
/…/
Вот и получилось, что эмоциональный центр венгерской столицы со всеми былыми и сегодняшними страстями, нравственными взлетами и падениями утвердился в придунайских кварталах пештской стороны, в Белвароше, то есть как раз там, где эклектическая мешанина конца прошлого века и начала этого самым дерзким образом кокетничает псевдоготическими арками, овальными крышами, витыми колоннами, кудрявыми башнями и гипсовыми гроздьями винограда. Опять парадокс?
/…/
В тот весенний день, когда я впервые увидел белварошскую церковь, неожиданно зазвонили ее колокола. Рядом тотчас отозвалась колокольня францисканцев. Ей стал вторить храм ордена сервитов. Трепетно зазвучал бронзовый перелив Университетской церкви, и совсем уж издалека мерным набатом ответила базилика святого Иштвана. Я вспомнил, что это значит. Церкви никого не звали и не возвещали полдень, хотя было ровно двенадцать. Еще пять столетий назад им было предписано изо дня в день, до скончания мира напоминать о победе сорока тысяч христианских воинов Яноша Хуняди над двухсоттысячным войском султана Мехмеда Второго.
Славят всех героев, живших и до и после 1455 года. Вызванивают реквием и требуют не забывать. Колокола звонят пятьсот лет.
Стесняясь признаться, что за будничной суетой прежде не слышал их, я спрашивал будапештцев: неужели это происходит изо дня в день? Ведь бывали страшные времена, город вымирал от холеры и чумы, его опаляли войны, и он погружался в кровавые оргии; столько раз ему было не до высоких помыслов.
— Верно,— говорили мне.—Как раз поэтому кто-нибудь непременно звонил.
/…/
Я хотел бы еще побывать в Будапеште в преддверии Нового года.
До наступления сумерек купил бы у лоточниц на Кёруте — кольце проспектов, опоясывающих центр города,— метровую трембиту, скрученную из бумаги, десяток роликов серпантина, две-три горсти ватных шариков, облитых мягкой глазурью. Перед полуночью пошел бы с друзьями поужинать. Лучше где-нибудь тут же, на Кёруте.



За ужином подадут коктейль — смесь абрикосовой палинки с итальянским вермутом. За чашкой бульона последует кусочек рыбы под майонезом, наша последняя услада в уходящем году, и еще сосиска, которую совершенно необходимо съесть в эту таинственную ночь, чтобы не обидеть добрых духов.
Когда в такт с часами барабанщик отобьет первый из двенадцати ударов, в зале погасят свет. Рванутся пробки из бутылок с шампанским, зазвенит стекло, взорвутся петарды, и прокатится зычное «ура!». Свет вспыхнет уже в новом году.
Не памятуя о возрасте, гости начнут обстреливать друг друга ватными шариками, опутывать серпантином. Маковый пирог «баегли», мороженое и кофе будут поданы 1 января. Следуя обычаю, нельзя отказать во внимании любой даме, от которой получишь минимум пять шариков или которая трижды набросит на вас бумажную ленточку
/…/
Сколько людей на Кёруте, столько трембит и дудок. Они звучат на тысячи голосов — торжественно и насмешливо, скрипуче и басовито. Их подзадоривают трещотки, шутихи, петарды, и буйная какофония доносится до первой утренней звезды.
Нет иной цели в ночном хождении по Кёруту, кроме как слиться с толпой таких же, как ты, быть в движении и оглушительно приветствовать новый день. Да разве этого мало?

Текст: http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/2322/
Фото: http://www.fortepan.hu/
За наводку спасибо http://almacska.livejournal.com/

Tags: Прочитано
Subscribe

  • 283. «Правь, ничего не меняя»

    Так учил император Франц I (то, что сначала был Франц II) своего сына. Слова эти, похоже, запали в душу не только наследнику, но и совсем…

  • 282. Дворец на проспекте и его чёрная-чёрная лестница

    Steiner-palota – так его зовут. Австро-венгерский стандарт Будапешта. Впечатляет парадный вход, где свод весь в лепнине, белый, сахарный…

  • Полетела!

    Самый-самый первый экземпляр увезли с собой туристы на следующий день после получения даже не тиража, а первой пачки – утром, не утерпев,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments

  • 283. «Правь, ничего не меняя»

    Так учил император Франц I (то, что сначала был Франц II) своего сына. Слова эти, похоже, запали в душу не только наследнику, но и совсем…

  • 282. Дворец на проспекте и его чёрная-чёрная лестница

    Steiner-palota – так его зовут. Австро-венгерский стандарт Будапешта. Впечатляет парадный вход, где свод весь в лепнине, белый, сахарный…

  • Полетела!

    Самый-самый первый экземпляр увезли с собой туристы на следующий день после получения даже не тиража, а первой пачки – утром, не утерпев,…