April 28th, 2018

герань на окне

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 2.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко

Иштван Эркень
«Семья Тотов»
Örkény István. «Tóték» (1966)

Иштван Эркень (1912–1979) пережил все, что положено было пережить Венгрии в ХХ столетии (за исключением смены режима). Его биография — «одна большая автобиография всех венгров, вместе взятых», однако произведе­ния Эркеня — в первую очередь новеллы-минутки и драмы — вышли за преде­лы родного языка и культуры в современную мировую литературу; они стали понятны и тем, кто ничего не знал об обстоятельствах конкретной истори­ческой эпохи на конкретной территории.

Роман Эркеня «Семья Тотов» (1966), впоследствии переработанный автором в пьесу, — чуть ли не самое популярное произведение послевоенной венгерской литературы . Действие романа, или скорее даже повести, происходит летом 1942 года в тихой деревушке на севере Венгрии. Герои — Лайош Тот, глава пожарной бригады, его жена Маришка и дочь Агика. Сын Тотов Дюла воюет на русском фронте и сообщает в очередном письме о приезде своего начальника майора Варро. Но командир сына оказывается не героем войны, а искалеченным ею психопатом: он превращает жизнь семей­ства в ад (не в силах сидеть без дела, Варро заставляет всех членов семьи бес­конечно складывать коробочки для перевязочных средств), за что в конечном итоге и расплачивается. Гротескные ситуации и жизненный абсурд у Эркеня абсолютно психологически достоверны и, при всей своей универсальности, неотделимы от истории Венгрии. В 1969 году в Париже Эркень получил за это произведение «Большую премию черного юмора».




Кадр из фильма «Добро пожаловать, господин майор». Режиссер Золтан Фабри. 1969 год © MAFILM Stúdió 1

***
Свежей ночной прохладой потянуло с гор. На лесных полянах по склонам Бабоня замерцали костры смолокуров. Но Тоты ничего этого не замечали. Забыв обо всем на свете, они все резали и резали и складывали коробочки. Через час майор вежливо поинтересовался:

— Может, вы хотите спать?

У Тота слипались глаза, однако он заверил майора, что у них и в мыслях не было ложиться спать. Работа продолжалась.

Через какое-то время майор повторил свой вопрос. Тоты в один голос твердили, что сна у них — ни в одном глазу.

Когда майор спросил в третий раз, Маришка, у которой нестерпимо чесался левый глаз, ответила, что если господин майор не прочь отдохнуть, то и они согласны отложить работу.

— Да не хочу я отдыхать! — запротестовал майор. — К сожалению, я очень плохо сплю.

— От свежего горного воздуха у нас засыпали гости, страдавшие застарелой бессонницей, — заметил Тот.

— Мне и самый целительный воздух бессилен помочь, — махнул рукой майор Варро. — Будь моя воля, я бы с удовольствием складывал коробочки до самого утра.

Коробочка в руках привыкшего рано ложиться Тота сплющилась в блин. От уста­лости черты лица его исказились, с паническим страхом уставился он на майора. Но тут Маришка толкнула его под столом ногой, и Тот, призвав на помощь всю свою выдержку, улыбнулся.

— И я, говоря откровенно, только втянулся в дело, — нашел силы сказать он.

Все снова принялись за коробочки.

Перевод Т. Воронкиной.
Эркень И. Семья Тотов. Рассказы-минутки. М.: Прогресс, 1971.

*
Collapse )

герань на окне

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 3.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко

Миклош Месёй
«Смерть атлета»
Mészőly Miklos. «Az atléta halála» (1966)

Миклош Месёй (1921–2001) — центральная фигура венгерской литературы. Ему — безуспешно! — подражают, благодаря ему становятся писателями, он — мерило вкуса, ума и достоинства для любого, кто решает писать по-венгерски. «После Месёя литературный [венгерский] язык стал другим», — говорил о нем Петер Эстерхази.

На русском до сих пор выходили лишь его эссе и тексты о кино — главные романы писателя «Савл» (1968), «Фильм» (1976) и, конечно, «Смерть атлета» (1966) еще ждут своего русского читателя.

Завязка «Смерти атлета» может создать обманчивое впечатление, будто перед нами очередное жизнеописание «легенды спорта» или даже детектив: после странной смерти звездного бегуна Балинта Эзе спортивная газета просит Хильди, подругу покойного, рассказать о жизни чемпиона, но ее сбивчивый, порой закольцованный монолог погружает нас в непростые лабиринты человеческой памяти, выхватывающей из прошлого разрозненные события и пытающейся разобраться в причинно-следственных связях. Спортивная жизнь оказывается не просто отражением жизни обычной, но ее аллегорией, воплощением стремления всего живого к преодолению, к достижению наи­высшего результата, а бег — как у Хаусмана или Набокова — обретает экзи­стенциальную ценность.

***

Сколько раз я пыталась представить: что мог чувствовать Балинт, когда убежал от меня и случайно наткнулся на тот стадион? В Тардоше он с такой силой впилился в каменную стенку трибуны, что, по собственному признанию, чуть ли не сознание потерял, ударившись головой. Слишком поздно заметил, что дорожка кончилась, и не смог затормозить. Но старик Пепита нажал кнопку секундомера ровно в момент удара. Потом подозвал к себе паренька, которого шатало из сто­роны в сторону. В лицо они уже друг друга знали, но сейчас произошло совсем иное знакомство. Они сразу перешли к делу, без церемоний.

— Прилично бежал, парень, — произнес старик и усадил Балинта рядом с собой. Подростка заинтересовал секундомер, хотелось любой ценой подержать его в руках.

— Как думаешь, сколько ты пробежал? — поинтересовался Пепита.

— А вы меряли? Правда, меряли?

— Ты пробежал восемьсот ярдов.

— Как это вы угадали?

— Не угадал, а знаю, — последовал ответ. — Не веришь, померяем.

Они вдвоем проверили дистанцию, оказалось почти ровно столько, сколько сказал старик. Балинт не пошел тогда обратно в бассейн и еще долго сидел у калитки с Пепитой. Тогда-то он и узнал, сколько точно метров в восьмиста ярдах и сколько метров в дорожке на стадионе. Старик Пепита придерживался старых, классических дистанций, которые на серьезных соревнованиях уже особенно никто и не бегал. И Балинт сразу почувствовал тягу к этим недолюбленным дистанциям.

Перевод О. Якименко

*Collapse )
герань на окне

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 4.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко

Эндре Фейеш
«Кладбище ржавчины»
Fejes Endre. «Rozsdatemető» (1962)

«Кладбище ржавчины» (1962) — короткая семейная хроника. Попавший в жур­налистику от станка Эндре Фейеш (1923­–2015) вряд ли составит конкуренцию изысканной прозе Оттлика или Месёй, и тем не менее рассказ о семействе Хабетлер, умудрившемся прожить самые непростые и богатые событиями 50 лет ХХ века «на обочине истории», попадает в очень важную болевую точку именно сегодня. Нельзя сказать, что этот роман как-то особенно популярен в Венгрии (и уж тем более у нас — он не переиздавался с 1981 года), но эта стремительная, очень киношная история предлагает читателю интересный и не совсем привычный взгляд на венгерскую историю — «будто в переверну­тый бинокль». Первая и Вторая мировые войны, зверства нилашистов , штурм Будапешта в 1945 году, приход к власти коммунистов, события октя­бря — ноября 1956 года — все это проходит мимо «здоровых, упитанных мужчин» и таких же «крепких» женщин, занятых исключительно семейными делами, выяснением отношений и поисками личной выгоды. То, что могло бы стать отповедью мещанству, оказалось неприукрашенным портретом соотечествен­ников, «простых честных граждан».

***

Часов в девять к ним постучался Бела Шападт; глаза у него возбужденно бле­стели от выпитой палинки. Он пристроился на крышке мусорного ящика и понес всякую околесицу, будто на площади Республики копают землю перед зданием гор­кома партии, ищут бункер госбезопасности, где томится больше тысячи невин­ных узников. Старый Хабетлер угостил его вином и усомнился в перспек­тивах поисков; это сущая ерунда, заявил он, по его мнению, никаких бункеров там никогда не строили.

— Должен сказать со всей откровенностью, что политикой я сроду не занимался и не берусь утверждать, будто разбираюсь в этом. Меня интересует только судьба и счастье моей семьи, ради нее я трудился всю свою жизнь, не щадя сил. Но все же я понимаю, что такое грандиозное строительство было бы огромным расточительством; к тому же соответствующие органы располагают доста­точным количеством тюрем.

Перевод Т. Воронкиной.
Фейеш Э. Кладбище ржавчины. Роман и рассказы. М.: Прогресс, 1981.

*
Collapse )

герань на окне

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 5.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко



Дёрдь Шпиро
«Неволя»
Spiró György. «Fogság» (2005)

Дёрдь Шпиро (р. 1946) — одна из ключевых фигур современной венгерской литературы, драматург, прозаик, эссеист, специалист по русской и южносла­вянским литературам, переводчик, историк драмы. В венгерских и зарубежных театрах поставили без малого 100 пьес Шпиро. В России в нескольких театрах шла его самая знаменитая пьеса «Куриные головы». На русский также переве­дены драма «Прах», сборник новелл и стихов «Перспектива», отдельные эссе и рассказы.

Роман «Неволя» (2005) выдержал много переизданий в Венгрии. Изданный в США, в 2015 году он вошел в десятку лучших зарубежных романов (по списку The Wall Street Journal). «Неволя» — исторический роман, действие которого разворачивается во времена Иисуса. Широкая панорама античного мира (Рим, Иерусалим, Иудея, Александрия) сочетается с хорошо проработанным приклю­ченческим сюжетом. Герой, еврейский юноша Ури, приезжает в Иерусалим вместе с делегацией, везущей деньги, собранные римскими евреями для Храма. По недоразумению Ури попадает в тюрьму, в камеру с двумя разбойниками и неким чудаком-правдолюбцем, который опрокидывал столики менял на Храмовой площади. Потом он присутствует на ужине у Понтия Пилата, который между прочим сообщает, что разрешил Синедриону распять трех бродяг. И лишь много лет спустя Ури догадается, что был в одной камере с Иисусом.

***

Новый арестант стоял, ни на кого не глядя. Волосы у него были редкие, борода — седеющая, всклокоченная; он подошел к стене, сел слева от Ури и тяжело вздохнул.
     — И поспать не дадут, — пробурчал сокамерник, который сидел под окном.
     В тишине слышно было, как тяжело дышит новый арестант.
     — Что, били? — спросил тот, что сидел под окном.
     — Нет, — ответил новичок. Голос у него был глубокий и ясный; хотя свое «нет» он произнес вполголоса, казалось, что он говорит громко. Судя по произношению, он был галилеянин.
     — Ладно, спать давайте, — сказал второй сокамерник, справа от Ури.
     Было тихо; но никто не спал.
     — В чем провинился-то? — спросил тот, что сидел под окном.
     — Скандал учинил, — ответил новичок.
     Помолчали.
     — Да недостаточно большой скандал, к сожалению, — добавил новичок немного погодя.
     — Чего бы нам не спать? — раздраженно воскликнул тот, что сидел ближе к Ури.
     — Ты спи себе, а мы поговорим, — ответил тот, что сидел под окном. — И чего ты скандалил?
     — Пошли мы на Храмовую площадь, в Женский двор, еще во вторник, чтоб голубей купить, и я увидел, что торговцы жульничают. Я сказал им: обманывать нельзя, но они все равно обманывали. Потом я опрокинул несколько столов.
         Стало тихо.

Перевод Ю. Гусева.
Дёрдь Шпиро. «Неволя». Звезда. № 3. 2011.
Collapse )
герань на окне

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 6.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко


Янош Пилински
«В день третий»
Pilinszky János. «Harmadnapon» (1959)

Для понимания прозрачной, немногословной, но невероятно насыщенной поэзии Яноша Пилински (1921–1981), представителя так называемого «чет­вертого поко­ле­ния «Нюгата» — поколения «Уйхольда» , стоит знать несколько фактов его биографии: тонко чувствующий мальчик из католиче­ской семьи получил жесткое, почти военное воспитание, в гимназии увлекся Достоевским и То­масом Манном, поступил в университет, но не закончил его, в 1944 году был призван на фронт, практически весь остаток войны проболел, попал в лагерь как «перемещенное лицо» и стал свидетелем всему, что там происходило.

«В день третий» (1959) — второй сборник поэта, сюда вошли самые известные его стихотворения «Харбах 1994», «Французский пленник», «Апокриф». На­строение сборника — ощущение абсолютного одиночества, отчуждения и бес­смысленности, необходимость бегства от страданий — лучше всего передают два приведенных ниже коротких стихотворения — «Четыре строчки» и «Холод­ный ветер». А в апокалиптических видениях «Апокрифа» поэт жалуется — буквально: «Не понимаю я человеческую речь, и твоим языком не владею…и слова у меня нет», и в этом один из ключевых конфликтов Пилински с миро­зданием. С миром и Богом у Пилински очень личные отношения — еще один главный вопрос ХХ века в творчестве Пилински: как жить, если человек потерял Бога, но существовать без него не в состоянии. Диалог — с Библией, с Достоевским, Бахом, Симоной Вейль, поразившей поэта американской актрисой и танцовщицей Шерил Саттон и многими другими, в равной степени живыми для автора воплощениями истинной сути жизни — одна из ключевых форм поэзии Пилински.

«Гонимая легенда» (по определению Агнеш Немеш Надь) венгерской литера­туры — на родине чрезмерная «божественность» и «космический страх оди­но­чества» не слишком вписывались в общее поле, — Пилински получил редкое для венгерского поэта признание за рубежом. На английский его переводил Тед Хьюз, на шведский — Тумас Транстрёмер, на французский — Пьер Эммануэль.

***

Четыре строчки

Négysoros

Гвозди спят в ледяном песке.
Ночами мокнет плакатное одиночество.
В коридоре тобой не погашен свет.
Сегодня прольют мою кровь.

1946

Перевод О. Якименко.

Холодный ветер

Hideg szél

Лежит спина, бездушный камень,
без памяти и без меня,
в пыли, коснеющей веками.
И леденящий ветер.

1946

Перевод Б. Дубина.

*
Collapse )Collapse )
герань на окне

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 7.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко


Магда Сабо
«Дверь»
Szabó Magda. «Az ajtó» (1987)

Магда Сабо (1917–2007) — невероятно сложный для внешнего понимания венгерский автор. Она принадлежала к кругу писателей «Новолуния» (Пилински, Оттлик, Манди, Немеш Надь), для которых личная моральная чистота и следование нравственным императивам были «формой сопротив­ления духовному тоталитаризму». Сабо — автор популярнейших вен­герских романов воспитания — «Скажите Жофике» (1958), «Абигель» (1970) и др.

В отличие от многих других ее произведений, в романе «Дверь» (1987) почти ничего не происходит. На первый взгляд. Главные события разворачиваются «внутри» — в отношениях рассказчицы, писательницы по имени Магда, и ее домработницы, таинственной Эмеренц. После десяти лет политического запрета на публикации героиня возвращается к прежним занятиям, и в этот момент в ее жизни появляется таинственная женщина, обладающая странной властью над окружающим миром и постепенно обре­тающая эту власть и над хозяйкой дома. Дверь в романе — не только физиче­ская преграда, защита, граница личного пространства, но метафизический порог, переступая который героини впускают друг друга в свои жизни, откры­вая сердце, но и становясь уязвимыми. Внимательный читатель увидит в рома­не не только очевидные библейские аллюзии и мотивы античной мифологии и литературы, но и отсылки к Гофману, Бернарду Шоу и даже к «Унесенным ветром».




Кадр из фильма «Дверь». Режиссер Иштван Сабо. 2011 год© FilmArt Kft

***
Когда мы договаривались в первый раз, я все пыталась заглянуть ей в лицо, но она, к вящему моему смущению, избегала моего взгляда. Стояла передо мной неподвиж­но, как изваяние, но не выпрямясь, а слегка понурясь — даже лба почти не видно. Я тогда еще не знала, что без платка увижу ее лишь на смертном одре, а до тех пор неизменно будет ходить, точно ревностная католичка или еврейка в суббот­ний день, которой вера запрещает приближаться к Господу с непокрытой головой. Было лето, совсем тепло, и она под лиловеющим закатным небом как-то не смо­трелась в своем платке в саду, особенно среди роз. Каждого человека можно уподобить какому-нибудь цветку, и розы с их почти беззастенчивой карминной откровенностью были не той, не ее средой; роза — не целомудренный цветок. Что Эмеренц не такая, я почувствовала сразу, еще ровно ничего о ней не зная и меньше всего — какая же она именно. <…>

Трудно было понять, насколько ее устраивает мое предложение: ни в месте, ни в деньгах она не нуждалась и всей своей безмолвной позой словно давала понять, что это мне страшно важно ее заполучить. Даже ответ мне дала, не подымая глаз, и на бесстрастной глади ее будто клобуком затененного лица ровно ничего не отразилось. Дескать, мы еще к этому вернемся, пока трудно сказать. Правда, одно из мест, где она работает, ей не по душе: муж и жена пьющие, взрослый сын совсем отбился от рук, родителям не помогает. Но, может, и у нас буянят, пьют… вот если кто заверит, что это не так, можно будет подумать.

— Я на кого попало не стираю, — со всей серьезностью заявила она своим звонким высоким голосом.

Я слушала в тупом удивлении. Впервые вдруг кому-то понадобилось поручитель­ство за нас.

Перевод О. Россиянова.
Сабо М. Дверь. М.: МИК, 2000.

*
Collapse )