December 6th, 2020

герань на окне

Кино и голуби

Untitled-1

Наблюдательный Вадим Михайлин в соавторстве с Галиной Беляевой пишет о том, почему появились в советском кино голуби и куда потом исчезли:

Главный герой фильма Колька Снегирев как раз успевает оказаться в положении изгоя, причем изгоя отчасти добровольного, только что пережившего романтический конфликт с излишне зарегламентированной школьной социальностью. Вводится этот эпизод через служебного персонажа Машу Канарейкину, которую с протагонистом связывают отношения, чуть более чем дружеские. Девочка прибежала, чтобы сообщить ему новость, по школьным меркам сенсационную. Шефы передают школе настоящий грузовик – объект, по-своему едва ли не волшебный, если учесть все связанные с ним перспективы: право на самостоятельность (предполагается, что в конечном счете дети сами будут им управлять) и открытость пространства (предполагается, что следующим летом на этом грузовике они поедут на Кавказ). Однако известие это на героя не производит ровным счетом никакого впечатления, поскольку весь набор аналогичных символических бонусов он себе уже обеспечил – причем самостоятельно. Маша застает его за архетипическим для рубежа 1950–1960-х «счастливым» мальчишеским занятием: он стоит на крыше сарая, рядом с маленькой импровизированной голубятней и гоняет породистого голубя, такого же гордого и одинокого, как он сам.

Уже здесь авторы картины начинают выстраивать систему значимых дихотомий. Персонажи подчеркнуто расположены на разных уровнях: девочка – на земле, в пространстве нарочито зауженном за счет заборов и стен; мальчик – на крыше, на фоне безоблачного сентябрьского неба. Разговор идет снизу вверх и сверху вниз, причем Маша выступает в роли едва ли не просителя, а Колька четко дает понять, что ему не интересно ни само событие, ни разговор о нем. Свои реплики девочка вбрасывает через неширокую щель в заборе: ее «поле присутствия» демонстративно ограничено, а сама она остается за пределами Колькиной территории – при том, что сам Колька гордо царит над миром.

Следующая сцена показывает, что возможность проникнуть в зону индивидуальной Колькиной свободы для Маши более привлекательна, чем все грузовики на свете. Она уже сидит на крыше сарая, ей доверено кормить птицу с рук, а с лица у нее – пусть на время – полностью исчезает озабоченное выражение. Перед зрителем предстает откровенно идиллическая сценка, маленький самодостаточный мирок с пастушком, пастушкой и ручным голубем. Впрочем, идиллия эта разрушается очень быстро. Девочка задает буквально несколько вопросов, и великолепная Колькина свобода оказывается миражом. Белый голубь, которого Колька предъявляет миру в качестве репрезентативного символа собственной свободы, в действительности принадлежит ему на птичьих правах. Он не просто куплен за деньги – но куплен в долг, причем у персонажа отрицательного, «не нашего», так что знак свободы самым неприятным образом превращается в знак зависимости от другой, альтернативной, социальности. Идиллическое пространство размыкается, персонажи с птичьими фамилиями отворачиваются друг от друга, а голубь перестает выполнять роль центра композиции и как-то незаметно опредмечивается, превращаясь в безделушку, которую Колька вертит в руках.

Collapse )
герань на окне

Разговор про Австро-Венгрию

Mikhail Fremderman
А кто говорил, что Швейка не любит??

Я не люблю. Причем не люблю именно из-за автоматической реакции
русскоязычной публики: чуть только форма старой империи или изображение
Ф-И - а, га-га, Швейк, а, хи-хи, мухи гадили на портрет. Ну не Швейк.
Точнее, не только Швейк и Г...
Ещё

В моём детстве Швейк смотрелся пояснением, почему АВ развалилась к
херам, но тогда не объясняли, что на российской стороне было намного
хуже. Сейчас, когда это знаешь, Швейк кажется описанием уже вполне
тёплого лампового государства.

Совершенно точно. В большинстве своём комментаторы совершенно не представляют, над "чем".
Collapse )