anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Category:

Будапешт и Петербург. Столичный вопрос



Статья про Будапешт и Петербург в журнале GEO.

Будапешт похож на Петербург? Глядя с низкой Пештской стороны на высокий берег Буды с королевским дворцом, согласиться с этим трудно.
Будапешт гордился званием «маленького Парижа», Петербург примерял на себя маски северной Венеции, Амстердама или мало кем виденной Пальмиры. Черепичные крыши, дворики с галереями – Будапешт. Каналы и шпили – Петербург. Противоположности? Да, пока за прекрасными видами не обозначится вопрос, с которым оба города обращаются к миру, один по-русски, другой по-венгерски: «Что значит быть столицей?»




Слово прозвучало – и тут же становится ясно, что давний спор Питера и Москвы имеет ту же природу, что и соперничество Будапешта и Вены во времена Габсбургов. И печаль, носящая в Питере имя русской тоски, а в Будапеште называющая себя венгерским пессимизмом, обнаруживает, наконец, точку опоры.
Оба города во времена своего расцвета называли себя столицами великих империй. И в одночасье, в 1918 году, столицами империй быть перестали.




Петр Великий и граф Сечени
Города растут с разной скоростью. За плечами Будапешта – тысячелетие, но сам собой он стал в 1873 году, когда в один город объединились королевская Буда, патриархальная Обуда и торговый левобережный Пешт. В тот год Санкт-Петербургу как раз исполнилось сто семьдесят – что за возраст для города? Но почти все эти 170 лет город и считался, и служил столицей огромной Российской Империи.

История Петербурга – не рост, а взлет: на редкость быстрый и непривычно четко организованный. Петербург удивлял иностранцев простором и обилием величественных зданий. Подданных России – тем, что появился на поверхности земли как будто бы сразу во всем величии и размахе. Он казался не столько местом для человеческого обитания, а воплощенной идеей Петра Великого, гениальным планом, начертанным сразу на земле, а не бумаге, линиями гранита, а не карандаша. Город был задуман одним человеком, реализован волей одного этого человека.
И стал блистательной столицей великой империи.

Будапешт о мировом величии не помышлял – по крайней мере, до середины XIX века. История у Венгрии выдалась неспокойная, и в роли столицы выступала не только Буда, но временами и Вышеград, и Эстергом, и Братислава. В 1867 году на свет появилась единственное в своем роде государственное образование – дуалистическая Австро-Венгерская империя. Ей полагался один император и две столицы. Первая, само собой, – Вена. Вторая – Буда, старая резиденция короля Матьяша?
Что вы, господа, XIX век на дворе, время пара, юриспруденции и Прогресса. Миром теперь управляют не из королевских дворцов, пусть и стоящих на таком высоком берегу, как в Буде, а из банков, заводов и бирж.
Центром торговли и промышленности был лежащий на другом берегу Пешт: в противоположность дворянской, католической, рыцарской Буде – буржуазный, реформатский, торговый город. И был человек, способный сделать существующим то, что другим казалось лишь возможным и желаемым. Причем сделать все от него зависящее тогда, когда и Австро-Венгрия, и столичный шик Будапешта, и сам единый город Будапешт были делами отдаленного будущего.

Итак, по порядку. Граф Иштван Сечени, наследник одного из богатейших семейств Венгрии, вырос в убеждении, что долг настоящего дворянина состоит в служении своему народу. Так полагал еще его отец, основавший Венгерский национальный музей и национальную библиотеку.
Сам граф Иштван – фигура крайне любопытная. В 1825 году он отдал на создание Академии наук годовой доход от своих владений. Его спросили, на что же он сам будет жить. Граф, говорят, ответил: «Да годик перебьюсь у кого-нибудь из друзей…»
Во времена молодости Сечени перед Венгрией стоял выбор национального пути: строить ли собственное государство с риском быть раздавленными соседними монархиями-монстрами или пойти на компромисс с Австрией, чтобы сберечь силы для развития страны.
Борцов, готовых отдать свои и чужие жизни за независимость, насчитывалось немало. Сечени же был из тех, кто предпочитал строить благополучие, а не воевать за него. Много ли мы знаем в истории людей, именем которых благодарные потомки назвали бы городские бани? Между тем, купальни Сечени – гордость Будапешта…
В объединении Буды и Пешта роль Сечени – решающая. А началось все с беды. В Вене умер его отец, и Сечени, торопясь к семье, должен был перебраться из Пешта в Буду. Зима, полузамерзший Дунай. По льду не пройти, на лодке не переплыть. Несколько дней провел тогда Иштван Сечени у реки, разделявшей два города, а через десять лет нашел двух инженеров-однофамильцев Кларков, англичанина и шотландца. Они построили Цепной мост, знаменитый Лацхид, сделавший возможным формирование единого города – Будапешта.
Общее руководство, как уже нетрудно догадаться, взял на себя тот же Иштван Сечени. Финансировали строительство венские и петшские банкиры; граф Сечени также внес собственные средства, и в 1849-м Цепной мост был открыт.




Споры столиц
Когда в 1873 году Европа узнала о появлении новой имперской столицы, столица российская пребывала на пике красоты и величия. Все главные сооружения уже построены. Вдоль рек и каналов возведены каменные набережные.

Город производил незабываемое впечатление: «Золото куполов и шпилей сияло на самой богатой, самой изумительной диадеме, которую когда-либо мог нести город на своем челе... Что может сравниться в великолепии с этим золотым городом на серебряном горизонте, над которым вечер белеет рассветом?» Так написал Теофиль Готье, видавший уже и Париж, и Рим, и Лондон, но очарованный Петербургом.
Однако как раз тогда, во второй половине XIX века, «дух времени» начинает заметно меняться. Столицу критикуют. В знаменитой формуле Карамзина, назвавшего Петербург «блистательной ошибкой» Петра I, ударение все чаще ставят на второе слово. Жалеют мужиков, умерших в болотах при строительстве города. Припоминают Петербургу его «умышленность», его неестественность.
И начинается: Петербург, де, голова, да Москва-то – сердце; Петербург и говорить по-русски не умеет; Москва женского рода, Петербург – мужского…
Эйфория западничества кончилась – русские вспомнили о старой уютной столице, которая, оказывается, роднее и милее, чем холодный Питер. И началась не смолкающая до сего дня песня про две противостоящие столицы, про бордюр и поребрик, про подъезд и парадное.

Как Петербург не мог жить без оглядки на Москву, так Будапешт не сводил глаз с Вены. Как ни крути, а она считалась главным городом двойной империи Габсбургов. В Вене, в Хофбурге, Франц-Иосиф жил, в Будапешт приезжал.
Вена – признанный центр европейской культуры, и тут соперничать с ней дозволялась, но без надежды на успех. Вена лидировала и в сложном деле превращения феодального города в город буржуазный. Как раз тогда на Рингштрассе, на месте снесенных крепостных стен, возводилась череда зданий, выражающих никак не имперско-рыцарские, но, скорее, буржуазно-гуманитарые идеалы: Парламент, Ратуша, Университет. И, конечно, новые здания музеев и театров, без которых Вена – не Вена.
Если москвичи-философы и петербуржцы-поэты, решая столичный вопрос, извели тонны бумаги, то венцы и будапештцы дискутировали на поле музыки и архитектуры. Вальсы Штрауса или оперетты Кальмана – что круче? Австрийцы строят с размахом, но фасады венских зданий кажутся сухими и плоскими по сравнению с пышной женственной пластикой фасадов Будапешта. Как говорили в Одессе, у нас такие прыщики мажут зеленкой.
Немецкий дух упорядоченности и дисциплины в Вене виден в мерном ритме архитектурных деталей, в строгости расцветок. Будапешт отвечает безудержным разнообразием декора, позаимствованного у архитектуры восточной, ренессансной, египетской, французской – какой угодно. Он лежит всего-то на градус южнее Вены, но иногда кажется городом едва ли не средиземноморским – и не решить, хорошо это или плохо.
Что безусловно хорошо – «человекосоразмерность» Будапешта. Венгры, не связанные с античностью ни кровно, ни организационно, пришедшие в Европу тогда, когда там некому было читать Аристотеля и Протагора, впитали – из воздуха? – идеи греческой философии о том, что человек есть мера всех вещей, и что добродетель не в крайностях, а в золотой середине.
И город построили по мерке человека. Площади Будапешта соразмерны прогуливающейся семье или компании, но не военному параду с тяжелой техникой. Улицы не так узки, как в средневековых кварталах европейских городов. Но и не так широки, чтобы, как где-нибудь на Кутузовском, превращать переход с одной стороны на другую в разновидность экстремального туризма. Все в меру, все впору человеческому существу.
Даже памятник Сталину здесь воздвигли не самый большой за пределами СССР – эта сомнительная честь выпала Праге.




Золотой век надежности
То, что называется сейчас «памятниками архитектуры Санкт-Петербурга», построено по большей части во времена петровские, екатерининские и александровские. Затем наступила очередь городского благоустройства: прекрасные декорации готовы, дело за освещением и канализацией.

Вторая половина XIX века в Петербурге – сплошная череда мероприятий по улучшению условий жизни горожан. На улицах появляются скамейки для отдыха пешеходов и почтовые ящики, отменяются шлагбаумы, прежде ограничивавшие передвижение частных лиц, начинают работать городской водопровод и первая в России станция «Скорой помощи».
Петербург славен летними белыми ночами, но теперь и в прочие сезоны город не погружается во тьму по вечерам.
1873 год: впервые опробовано электрическое освещение улиц. 1879-й: лампочки Яблочкова освещают новый Литейный мост. 1884-й: началось регулярное электрическое освещение Невского проспекта. 1887-й: Петербург становится первым европейским городом, полностью освещенным электричеством.
Само «тело» города меняется. Все реже строятся особняки для вельмож, все чаще – доходные дома «под жильцов».
Северная Пальмира, вдохновлявшая поэтов на оды в честь «великолепных чертогов», озабочена теперь вентиляцией дворов-колодцев и санитарным состоянием лестниц. Город дворцов и храмов становится городом жилых домов, магазинов, фабрик, больниц и вокзалов.
Вот, к слову, что произошло в те годы с грандиозным зданием Адмиралтейства. Когда архитектор Захаров возводил его в начале столетия, он строил не просто верфь и морское министерство. Здание должно было служить символом могущества России – потому и строилось бок о бок с Зимним дворцом, потому и украшалось аллегорическими фигурами. Но к середине века Адмиралтейство утратило свою главную функцию. Уже курсировал между Петербургом и Кронштадтом первый русский пароход «Елизавета». Время парусного флота подходило к концу. И в 1844 году верфь закрылась навсегда. Спущены морские флаги, сняты статуи, закопаны внутренние каналы… Опустевшее пространство застраивается заурядными доходными домами – и там, где прежде поднимали паруса корабли российского флота, теперь гуляют с детишками мирные обыватели. Буржуазный уют победил самодержавную величавость.
Петербург развивался в одном ритме и в одном направлении с европейскими городами – в те же десятилетия шла перестройка французской столицы префектом Османом, и петербургские дома «под жильцов» почти ничем не отличались от immeubles de rapport Парижа и bérház Будапешта.

Вся Европа ощущала тогда, что жизнь стала другой: остались в прошлом кровопролитные войны и голод,
люди перестали чувствовать себя «бездны на краю», и наступил, как казалось, «золотой век надежности».
«Никогда Европа не бывала сильнее, богаче, прекраснее, никогда не верила она так глубоко в свое прекрасное будущее; никто, кроме двух-трех ветхих старцев, не оплакивал, как прежде, доброе старое время. Не только города, но и люди становились красивее и здоровее – благодаря спорту, лучшему питанию, сокращению рабочего дня и углубившейся связи с природой». Так описал последние десятилетия XIX века Стефан Цвейг, а ему, современнику, можно верить.
Надежда на прекрасное будущее царила всюду, но у жителей Будапешта имелся еще один повод украшать родной город. Весной 1838 года Дунай, разлившись сильнее обычного, уничтожил в Пеште большую часть зданий. А в 1896-м Венгрия собиралась праздновать Тысячелетие обретения родины – прихода венгров на придунайские земли. В этот промежуток между потопом и юбилеем и уложилась вся новая застройка Пешта: с двумя полукольцами бульваров на манер Парижа и Вены, с торжественным зданием Оперы, базиликой св. Иштвана, неоготическим зданием Парламента.
В Будапеште появились новые вокзалы, мосты и возведенный из металлоконструкций крытый рынок – как в Петербурге. И уж совсем родственниками смотрятся доходные дома, украшенные кариатидами, гирляндами, львиными мордами и танцующими младенцами.
Хроника благоустройства Будапешта выглядит калькой с того же процесса в Петербурге: с 1873 года на улицах появились электрические фонари, вскоре затем трамваи, заработал городской телефон.
Но главное – к юбилею в городе открылась подземная железная дорога Főldalatti, Фельдалатти – первая в континентальной Европе, вторая после Лондона. На современный взгляд – не столько транспортная система, сколько очаровательный аттракцион. Можно сделать вдох на «Октогоне», задержать дыхание и выдохнуть уже на «Улице Верешмарти» – так умилительно коротки расстояния между станциями.
Кстати, к первой линии будапештской подземки не имеет отношения слово «метро». До открытия парижского метрополитена, закрепившего за подземным транспортом это имя, оставалось еще четыре года, когда здешние дамы и господа, равно как и лавочники, рабочие и почтальоны, уже поехали под проспектом Андраши от Оперы до Городского парка. Точнее – до Площади Героев с монументом, строящимся в честь все того же тысячелетнего юбилея.

Будапештцы, как, впрочем, и венцы, и питерцы, и москвичи, и парижане, намеревались жить долго и счастливо, строили удобные, теплые, красивые дома в расчете на столь же долгую, мирную и счастливую жизнь детей и внуков. Они искренне надеялись разрешить в скором времени остававшиеся пока проблемы и утвердить на земле мир и процветание… Надеялись до самого 1914 года.




Гибель империй
На Первой мировой войне Россия и Венгрия воевали по разные стороны фронта, но ее финал стал трагичен для обоих.

Россия в 1917-м пережила социалистическую революцию, затем гражданскую войну. Венгрия по Трианонскому договору 1920-го потеряла две трети территории. Петербург утратил статус столицы России, когда в 1918 году правительство Ленина переехало в Москву. И, начиная с того же 1918 года, Будапешт стал столицей национального государства Венгрии, но навсегда расстался со статусом столицы имперской.
«Столица» – не более, чем слово, и как питерцев, так и будапештцев куда больше волновали будничные заботы: дрова, продовольственные карточки, расселение и уплотнение, потом – письма с фронта Второй мировой (опять же с противоположных его сторон), потом восстановление разрушенного города.
Ощущение утраты столичного статуса пришло позднее. Тогда и стало очевидно, что Петербург – «великий город с областной судьбой», не civitas, а действующая модель в натуральную величину... Будапештское самоопределение звучало еще более трагикомично: Венгрия – «самый веселый барак в соцлагере», а Будапешт, стало быть, его главная точка?

Оба города живут в тоске о былом величии. Петербург вернул себе имя, но вынужден, скрепя сердце, согласиться со званием только лишь «культурной столицы». Будапешт не хочет забыть о Трианонском договоре.
Столичный вопрос обоих городов уже принадлежит истории и вряд ли получит новый ответ. Но и другие «вечные темы» обеих стран перекликаются, неожиданно находя отражение в водах другой реки.
Так языковое одиночество Венгрии, не позволяющее миру по достоинству оценить ее литературу, не напоминает ли о религиозном одиночестве России? А муки русского выбора между Европой и Азией находят удивительно близкое соответствие в венгерской антитезе «Паннония–Хунния».
Двойственность столичного статуса Петербурга и Будапешта различна, но она есть, и накладывает на город на Неве и город на Дунае узнаваемый отпечаток, очевидный для внимательного наблюдателя. Как заметил филолог Омри Ронен, имевший опыт жизни и там, и там: «Я вижу много общего между Петербургом и Будапештом. Оба города невыразимо грустны».







В продолжение темы:
Сборник_Венгрия_Page_009
Сборник_Венгрия_Page_010
Tags: Публикации
Subscribe

  • Buli и папа

    Фото https://nepszava.hu Проходили вчера с туристами по району, традиционно называемому Жидонедьед, Еврейский квартал, а теперь и Булинедьед,…

  • Видите?

    Видите архитектурный рисунок на фасаде? Он становится виден не сразу, и только если смотреть с той стороны, откуда на здание должен падать свет,…

  • Львы летают

    Львы с будапештского Цепного моста временно покидают его. П роводы прошли в рабочей обстановке, надеюсь, встреча произойдёт в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments

  • Buli и папа

    Фото https://nepszava.hu Проходили вчера с туристами по району, традиционно называемому Жидонедьед, Еврейский квартал, а теперь и Булинедьед,…

  • Видите?

    Видите архитектурный рисунок на фасаде? Он становится виден не сразу, и только если смотреть с той стороны, откуда на здание должен падать свет,…

  • Львы летают

    Львы с будапештского Цепного моста временно покидают его. П роводы прошли в рабочей обстановке, надеюсь, встреча произойдёт в…