anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

Домонгольский Петербург



Формула Петербурга и морфология жизни
В «Русском журнале» нашлось любопытное интервью с Сергеем Чебановым, биологом – о функции Петербурга

Русский журнал В чём же, Сергей Викторович, глядя с ваших позиций, отличительные особенности петербургской версии русской культуры?

Сергей Чебанов Я бы сказал, что это – культура принципиально имперская, ориентированная на то, чтобы организовывать разного рода межкультурные коммуникации. Причём в таком качестве Петербург был намечен лет за 700 до своего возникновения.

Археологи, занимавшиеся этим регионом, – среди самых ярких надо назвать, например, Глеба Сергеевича Лебедева, – показали, что на границе 1 и 2 тысячелетия от Рождества Христова самые разные народы, живущие вокруг Балтии – славянские, германские, балтийские, – во-первых, принимают крещение, а во-вторых, формируют свои национальные государства. В процессе этих преобразований и выясняется, что в каком-то смысле центром всего этого региона оказывается восточная оконечность Финского залива.

В этом отношении яркий прообраз Петербурга – Ладога, в VIII веке по своим культурным функциям она была прото-Петербургом. Много позже те же функции принял на себя Петербург в том обличье, как он был реализован Петром. Другое дело, что в разные периоды истории Петербурга и России это амплуа, связанное с имперской коммуникацией, сращивалось с чем-нибудь ещё или приобретало специфические формы.

Например, Пётр подчёркивает, что Петербург – место становления русского флота. Вообще говоря, это фантом в связи с этим мы можем говорить и об Архангельске, и о Воронеже, и о черноморских проблемах России. Но символически для Петра оказывается значимым то, что основанный им город наделяется, в частности, функцией морского выхода в Европу. Правда, это – роль совершенно эпизодическая, второстепенная во-первых, Финский залив делает возможным только каботажное плавание; а во-вторых, в Балтийском море существует многоуровневая система запирания проливов, так что никакого серьёзного стратегического значения выход к нему не имеет.

Или в конце XIX – начале ХХ века Калашниковская набережная в Петербурге стала крупнейшим мировым центром хлеботорговли. Побыла таковым несколько десятков лет – и перестала. Соответственно, и роль России в хлеботорговле на протяжении ХХ века кардинально изменилась.

Но это – производные предназначения Петербурга, которые пристёгиваются к главной его функции символико-коммуникативной.

РЖ Что такое «имперская коммуникация»

С.Ч. Для неё характерны две вещи универсализм административных решений при признании локального своеобразия. Отсюда автоматически следует проблема разнообразного транскультурного перевода при коммуникации, – на чём и вырастает русская интеллигенция.

РЖ Но Петербург утратил столичный, имперский статус едва ли не век назад. Сохраняется ли до сих пор прежняя, имперская специфика питерского культурного текста?

С.Ч. С одной стороны, да, утратил. С другой, заметим максимальные территориальные приращения России были в петербургский период. Перевод столицы в Москву с точностью до месяца совпадает с резким уменьшением размеров империи. И далее, весь московский период – сплошное территориальное уменьшение. Москва просто не может выполнять имперских, объединяющих функций. Она попробовала это делать после победы СССР во Второй мировой войне, но в результате окружила себя врагами, которые при первой возможности стали разбегаться.

И мне представляется, что такова модель московского правления вообще – в том виде, как оно сложилось в итоге взаимодействия русской княжеской культуры с Ордой, – с административными механизмами, свойственными Орде. Москва на протяжении последних, по крайней мере, шестисот лет, по сути, только – не подберу нейтрального слова – вытягивала ресурсы из окружающего пространства в радиусе 300-400 км, не внося в него никаких новых структур.



РЖ Благодаря каким же свойствам Петербург – в отличие от Москвы – эффективно справлялся с ролью имперского центра? В чём были его ключевые преимущества?

С.Ч. Например, в концептуальной организации населения Петербурга как проточного люди приезжают, служат, делают карьеру, выполняют свои функции – и уезжают на покой в другое место. Не застаиваются. Не образуют косного, инертного слоя. Этот город с самого начала был задуман не для жизни, а для службы.

Затем – принципиальная идея заимствования всего, чего только можно, причём не поштучного, а комплектами. По интенсивности заимствования Петербург сопоставим – из ближайших городов – наверно, только с Одессой. Но в Одессе шло заимствование отдельных элементов чужой жизни, а в Петербурге – именно комплектов то есть, если ты ходишь в театр, ты должен иметь экипаж, чтобы туда ездить; соответствующий костюм; причёску… Таким образом, складываются целые культурные комплексы.

РЖ Есть две противоположные, но едва ли не равно популярные точки зрения. Первая гласит, что Петербург – самый нерусский город России, вторая, чуть более экзотичная, – что он – самый русский её город. Какая вам ближе? Или ни одна?

С.Ч. Смотря что понимать под «русскостью». Я же не зря сказал, что прото-Петербург возник около тысячи лет назад. Если говорить о ситуации до, по крайней мере, XVII века, то русская культура вообще развивалась за счёт тотального заимствования (просто, в отличие от петровского времени, на эту тему не было рефлексии). Кстати – и этого все предпочитают не обсуждать – христианство приходит на Русь до схизмы. В этом отношении бессмысленно говорить, что именно заимствуется – православие или католичество их ещё нет, существует просто вселенское христианство – вселенское православие.

Другое дело, что к тому времени уже были локальные его версии. В Пскове и Новгороде идёт заимствование христианства протокатолического, со всеми вытекающими последствиями. Возвращаясь к Ладоге и вообще ко всей концепции прихода варягов и варяжского правления становление русской государственности связано с западноевропейской версией вселенского христианства. Это мне представляется крайне важным для понимания ситуации.

Важно понимать, что была очень тесная связь, – несколько позже, как раз во время официального крещения, – между Киевом и Новгородом, не говоря уже о Ладоге. Происходило заимствование тех образцов, которые предполагают опору на индивидуальное сознание, индивидуальную ответственность человека. С этой точки зрения, если мы посмотрим на поведение хоть новгородцев, хоть псковичей, которые смогли сохранить свою автономию значительно дольше, хотя бы древних киевлян, – мы увидим, что это – поведение, исходящее из ценности индивидуального поступка и индивидуальной личности. Таким образом это то, что вполне соответствует тому, что мы сейчас называем европейскими ценностями. А вот версия пресловутой соборности – это версия московская, возникающая уже после переваривания ордынской традиции.

В этом смысле петербургская традиция – домонгольская. Поэтому её можно считать и наиболее русской.



РЖ Давайте в таком случае чётко определим время, с которого можно говорить о петербургской культурной линии как о самостоятельной, которая цельно прослеживается. С самого ли начала, когда он был заявлен, основан и начал строиться как город, – сразу ли было видно, что это – город со своей особой темой, – или потребовалось время, чтобы он определился в этом качестве?

С.Ч. А вот это по-разному. В некотором смысле, такой точкой отсчёта можно считать уже Ладогу VIII века. Но это первый уровень разговора. Второй уровень –XVII век основание Новоиерусалимского монастыря. Этот сюжет в своё время был подробно рассмотрен Успенским и Лотманом.

После того, как псковский монах Филофей сформулировал концепцию Москвы – Третьего Рима, перенесённую потом на всю Россию Россия как третий Рим, – реформы патриарха Никона, достаточно противоречивые и сложные, приводят к тому, что этот «Рим» расщепляется на два модуса небесного Иерусалима и земного Рима. Полнота реализации Третьего Рима предполагает оба этих модуса. Первый из них воплотился в Новом Иерусалиме. Как антипод Новому Иерусалиму требовался земной Рим как реализация второго модуса Третьего Рима и как его реализация возникает Петербург.

И, наконец, третий уровень собственно, закладка Петербурга и связанные с этим обстоятельства. Здесь надо учитывать и то, что шло от Никона, и все проблемы, завязанные на противостоянии никонианцев и раскола. Петр должен был решать крайне хитрую проблему – по существу, произвести реформацию сверху так, чтобы оказаться контрастно отличным и от Рима – но при этом захватить функции Рима, и от протестантов – но при этом, по сути, создать протестантскую организацию церкви. В процессе этих реформ – как одно из почти побочных решений стоявшей перед Петром задачи, – появляется идея Петербурга.

С одной стороны, он задумывается как город Петра и Павла, – и таким образом явно претендует на то, чтобы посрамить Рим. С другой, тут начинает эксплуатироваться идея Андрея Первозванного как идея верховенства России как первоапостольской страны, со всеми вытекающими последствиями, что восходит ещё к Повести временных лет эта идея полностью пронизывает символику русского флота.

Пётр решает здесь и ещё одну интересную задачу. Его категорически не устраивает Московская Русь, которую он называет болотом. Ему нужна столица, которая была бы этому московскому болоту противопоставлена. В том числе и ландшафтно. Физическое болото оказывается как раз антиподом болота социального. В этом смысле Петербург выполняет своё предназначение в полной мере.

Здесь нужно, конечно, учитывать, что с самого начала Феофан Прокопович с командой обеспечивал всё это идеологически.



РЖ Кого, по-вашему, – кроме Петра и Феофана Прокоповича – можно назвать ключевыми фигурами в формировании петербургской культурной линии?

С.Ч. Я считаю, что и Филофей внёс в это свой вклад – притом, что он воспевал Московию. Кстати, он же был псковичом. Псков нам тут интересен, по крайней мере, в трёх отношениях. Во-первых, тем, что на этих землях рецепция христианства шла в западном варианте, и контакты с католическим миром там сохранялись. Во-вторых, тем, что Псков очень долго сохранял независимость от московского государства. В-третьих, он обладал и культурно-исторической автономией стоит обсуждать вопрос и об особой ситуации с татарами на псковской земле, и стригольников, и псковских жидовствующих и т.д. Псковичи как раз очень ярко сохранили ориентацию на индивидуальную автономию, индивидуальную ответственность, характерную для дотатарской Руси. Филофея нужно рассматривать именно в этом контексте.

Если говорить о послепетровском времени, тут всё довольно противоречиво. Надо отдельно разбираться с тем, что происходило от Петра до Елизаветы, потом – с Елизаветой и Екатериной. Интересно, что Елизавета и Екатерина в каком-то смысле, на первый взгляд, перечёркивают идею Петра, согласно которой Петербург – город не для жизни, а для службы. На самом деле, они же эту идею, по сути, и утверждают.

Утверждают они её тем, что модель «города для службы» была уже задана и работала, – а тут ей придаётся некоторая мягкость. То есть, символически эта идея сохраняется, но в плане повседневной организации она лишается экстремальных форм реализации. Это делает возможным комфортное существование, по крайней мере, для части населения города – и закрепляет население в нём. Заметьте как раз после вторичного переезда столицы в Москву Петербург резко обезлюдел. А в елизаветинские времена как раз начинается устойчивый рост населения.

Затем на эту идею очень активно работает Павел – причём прежде всего символически, в связи с его любовью к ритуализации, к пониманию символизма всего происходящего. Если Пётр стремился придать Петербургу морской лоск, то Павел пытается придать ему лоск военный. Надо упомянуть и Александра I, и Николая. Причём, если у Петра была идеологема, согласно которой в этом городе не надо жить, то ни у Александра, ни тем более у Николая подобных идей не было. Александровский и николаевский Петербург – это, конечно, «Медный всадник», «Домик в Коломне» у Пушкина. Тем не менее, николаевский Петербург ассоциируется почему-то в основном с военными построениями и боем барабанов, – и с этого времени почти на столетие, вплоть до «Мира Искусства», он приобретает репутацию скучнейшего города. Но это опять же – реализация петровской идеи. Видно, как она работает в разных формах, возвращаясь и преобразуясь в разных вариантах.

А затем возникает очень интересная вещь – её персонифицировать сложнее; пожалуй, в каком-то смысле персонализацией этого может быть Достоевский.




Что я имею в виду – Последняя, примерно, треть XIX века – это время становления эклектики модерна, на который работает вся Европа, в том числе и Москва. В это время в модерне, и на Западе, и у нас, вырабатывается новая модель жизни эстетически совершенная и функционально гармоничная форма городской застройки, – собственно городской, а не сельской. Город как скопление не усадеб, а урбанистического жилья – и как организация урбанистического ландшафта.

Мне кажется, это, с одной стороны, как бы перечёркиванием замысла Петра, – а с другой, это же тщательная, детальная организация повседневной жизни служивых людей – чтобы лучше служили. Многоквартирные модернистские дома дают возможность получить замкнутый мир в рамках одной квартиры – с разнообразием интерьеров, видов и т. д. Всё это тоже работает на петербургскую культуру. При этом сохраняется дачная культура; развивается и совершенствуется дача как часть приватной жизни.

При этом к 70-м гг. XIX века Петербург уже лет сто существует в новом качестве. Примерно в 70-80 годы века XVIII-го тотальное заимствование комплектами привело к тому, что эти заимствованные комплекты стали, наконец, друг с другом сталкиваться – и начал вырабатываться собственно петербургский стиль. Во всём в музыке, в кулинарии, в архитектуре, в костюме, в оформлении набережных… В 70-80 годы XIX века всё это уже существует, более того, становится предметом рефлексии, предметом гордости и надменности; тем, через что горожане отождествляют себя с городом.

Это подготавливает ситуацию «Мира искусства» – чрезвычайно интересную. Она интересна тем, что «мирискусники», с одной стороны, испытывают колоссальный интерес к эпохе Петра, и эстетизируют её, и романтизируют, – а с другой стороны, занимаясь этим, они работают как раз над городским пейзажем и городским интерьером. Но таким образом они работают совершенно против Петра потому что тем самым они семантически обустраивают город – семантически приспосабливают его к частной повседневной, а не только к публичной жизни.

Здесь происходит то же, что во времена Елизаветы и Екатерины, когда, чтобы реализовать главную идею – сделать Петербург местом концентрации служилых людей – его приходится адаптировать под повседневную жизнь вне дачного сезона, адаптировать для того, чтобы могли работать все остальные заложенные Петром модели. И начиная, наверно, с екатерининского времени, когда распространяется французский язык, французская культура, когда происходит – в результате введения «Указа о вольности дворянства» – формирование бытовой культуры будущей русской интеллигенции, которая появится через три поколения такой жизни, – складывается чёткое представление о том, что такое частная жизнь в её отличии от публичной, – на чём, собственно, строится вся идеология повседневной жизни Петербурга уже с 60-70 гг XIX века. И эта линия продолжается до сих пор. Она и порождает тот, многими отмечаемый, эффект, что, с одной стороны, Петербург застёгнут на все пуговицы, а с другой стороны, по неформальности и радушию общения в частной жизни он в каком-то смысле превосходит даже распахнутую настежь московскую душу.



Надо отметить и учреждение, ещё в 1720-е годы, Академии Наук и академической гимназии – и, соответственно, формирование государственной политики в области науки и образования, со всеми вытекающими последствиями. Это – событие чрезвычайно важное, в каком-то смысле почти исключительное. Второе исключение – только Франция, где была государственная Академия Наук.

Есть и ещё одна совершенно уникальная вещь, в которой вообще, насколько я понимаю, мало отдают себе отчёт. На границе XVIII и XIX века в Германии, благодаря философам-романтикам, формируется филологическая герменевтика. Она предполагает историко-филологический подход к пониманию, по сути, любого культурного артефакта он должен быть понят с точки зрения, с одной стороны, языка, на котором он был создан, с другой – исторической эпохи, в которую он был создан. В Германии на основе этого подхода складывается новая версия немецкого университета. Для нас важно, что на этом основании формируется и модель классической гимназии. В середине XIX века классическая гимназия заводится в России, в Петербурге – сугубо административным путём – и это порождает фантастические последствия. Я имею в виду, что система гимназического образования построена принципиально по имперскому типу а именно, человек, закончивший гимназию, должен удовлетворять универсальному стандарту образования независимо от того, будет ли это какой-нибудь Вилюйск, Москва или Петербург. Местные варианты при этом игнорируются. (Для сравнения реальные училища, которые возникают несколько позже, церковно-приходские школы, разные училища – профессиональные, духовные и т.п. – как раз строятся на том, что учитывают местные варианты организации повседневной жизни.)

Благодаря этой гимназической системе у нас по всей территории Российской империи – опять же, только как во Франции – распространяется стандартный литературный язык, который существует на фоне местных диалектов и говоров, и, соответственно, стандарт минимальной культуры. Такая минимальная культура строится на некоторых азах, но усвоены они должны быть на рефлекторном уровне. И это создало предпосылки к тому, что люди, прошедшие через систему образования, действительно, универсально понимали друг друга, а поскольку они были встроены ещё в какую-то местную жизнь, это делало их способными к межкультурной коммуникации с местным населением. За счёт этого и держалась культурно Российская империя. Такое могли придумать только в Петербурге.

Важно, что как раз в петербургский период появляются университеты. Обратим внимание – это очень редкий вариант, я не знаю, есть ли такое где-то ещё в российских университетах, за исключением Дерптского, который достался Российской империи от Швеции в сложившемся виде, – не было богословских факультетов. Их функции выполнялись духовными школами – семинариями, академиями. В Петербурге антонимичность академии и университета, с одной стороны, и духовной семинарии и академии символизирует то, что они находятся на разных концах Невского проспекта.

Конечно, это создаёт очень своеобразную культурную ситуацию во всей России. На московском материале, например, мы можем говорить о такой антонимичности Славяно-Греко-Латинской академии и университета, университета и московской Духовной академии. То есть, здесь работает модель двух модусов Третьего Рима.

Словом, мне представляется, что итог петербургского развития – к концу XIX – началу XX века – это именно люди, готовые и способные к межкультурной коммуникации, к сложно семантизированному поведению, с пониманием ценности индивидуальности (вспомним о псковско-новгородском субстрате). Стоит упомянуть и высокую степень толерантности. Она опять же закладывается ещё Петром, а в Невском проспекте она буквально символизирована там есть и православные храмы, и армянские, и католические, и евангелические, и всё, что угодно.

Итак, в результате всего перечисленного мы имеем петербургскую версию культуры индивидуализм, некоторая чопорность, замкнутость, изолированность, рафинированность, способность к мультикультурному переводу, толерантность‚ умение углубляться в детали‚ высокая степень профессионализации, вовлечённость в дачную культуру как одно из важнейших средств разной реализации публичной и приватной жизни – при чётком различении приватного и публичного. Вот, собственно, то, что складывается к началу ХХ века – и работает весь ХХ век. И по сию пору.

Стоит ещё упомянуть, что Петербург создаётся и существует наперекор природным условиям. Это как бы принципиально внеландшафтный город. Достоевский, в частности, интересен тем, что он описывает город именно так – неландшафтно. Может быть, поэтому Достоевский воспринимается как писатель принципиально интернациональный, лучше всего переводимый и переносимый в иные культуры. Например, японцы из русской литературы XVIII-XX века больше всего читают именно его, потому что он легче всего переводим, – из-за того, что он максимально свободен от русских локальных особенностей. Он ближе к универсально-человеческому.




Далее – о биологии с неожиданным выводом о том, что «никакой разницы между урбанистикой и биологией нет».
Беседовала Ольга Балла
10.08.12
Подробнее здесь http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Formula-Peterburga-i-morfologiya-zhizni

Илл.: Бенжамен Патерсен

Tags: Прочитано, Тексты_о_городах
Subscribe

  • Итак, о чём шла речь позавчера?

    О том, что «Эстерхази» – не только торт. Эстерхази – фамилия. Славная и знатная. « Фамилия нашей семьи…

  • Неделя Эстерхази. 7. Завтра

    Рис.: Tó th Andrej , Максим Гурбатов Завтра, 6 марта, с 17.00 до 19.00 по московскому времени на канале «Москва, которой…

  • Год Быка, говорите?

    Прекрасная история о венгерских длиннорогих быках, советской власти и упрямых венграх anna_bpguide 11 сентября,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments