anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

«Прогулка вокруг дикой груши»



В тексте Петера Надаша описывается венгерская деревня конца ХХ века. Но тут важно, что венгерская деревня не знала ни сплошной коллективизации, ни сплошной алкоголизации, не переродилась и не разрушилась. Похоже на то, что авторские замечания о «досовременном мире», премодерне, можно расширить и на другие края и сообщества. И не только деревенские.


Петер Надаш
Прогулки вокруг дикой груши

«/…/ Кстати, следует пояснить, что когда местные говорят “деревня”, то понимают под этим не населенный пункт с конкретным географическим наименованием. Для них это синоним мира, как для французов, когда они говорят: tout le monde — все, весь свет. Деревня — это и есть “все”, а если кто-то в этот круг не входит, то, естественно, не имеет отношения и ко “всем”. В определенном смысле они ведут себя подобно жителям Спарты, Лесбоса, Афин и других греческих полисов, которые всех, исключая себя, считали варварами. Или некими животноподобными существами, которые не знают и не почитают их богов, не знают толком их языка, словом, нелюдями. Примерно так вела себя рекрутированная из немецких, польских, венгерских, чешских и итальянских наемников средневековая армия, которой предстояло помериться силами — кстати, совсем недалеко от деревни — с грозными турками. В ночь перед битвой разноплеменные воины так перессорились, что повернули оружие друг против друга. Они не могли стерпеть, что другой, вместо нормальных слов, говорит что-то непонятное и не понимает их нормального человеческого языка. Перебив и разогнав друг друга, они открыли путь свирепому врагу, который за несколько веков почти дотла разорил эти края.

…Когда деревня принимает решение, что пришло время сажать картошку или убирать кукурузу, то решение это больше не вызывает споров и все дружно сажают картошку или убирают кукурузу. Долгое время я с отчуждением наблюдал за их согласованной и поставленной в зависимость от погодных условий деятельностью и если принимал свое собственное решение, то неизменно попадал впросак. Делая не то, не тогда и не так, как делала вся деревня, я в физическом смысле усложнял себе жизнь. Разумеется, в том, что касается отношений земли и неба, осадков и почвы, деревня тоже может исходить только из вероятности. Зато никакие индивидуалистические представления не мешают ей полностью подчиниться этой вероятности. Подневольность эта, распространяющаяся буквально на все проявления жизни, настолько незыблема, что просто невыносима для человека, привыкшего принимать самостоятельные решения.





…За двадцать лет я не слышал, чтобы кто-то задним числом выражал недовольство принятым коллективно решением. В худшем случае деревенские жители констатируют, мол, в этом году было так, а в другие годы иначе. Ответственность за те или иные действия, даже в случае явной оплошности, они никогда не связывают с кем-то конкретно или с самими собой. В их вселенной все свершается так, как должно свершаться.

…В конце войны деревня неоднократно переходила из рук в руки, и однажды, когда русские в очередной раз выбили из нее немцев, шестеро немецких солдат, дезертировав из своей части, укрылись на чердаке винодельни на одном из ближайших холмов. Сдаваться в плен им не хотелось, но и воевать, видимо, надоело. Деревня отнеслась к их решению с уважением и укрывала их на протяжении шести лет. Что вовсе не значит, будто шесть лет они так и сидели на чердаке — напротив, они жили, работали на полях точно так же, как все остальные. Первой весной один из солдат на пашне распорол себе плугом ногу, получил заражение крови и, несколько дней провалявшись в жару, скончался. Деревня, иными словами “все”, знала, что немец при смерти, но врача к нему все-таки не позвала. Окружной врач, живший в дальнем селении, в число “всех” не входил. Точно так же, как и священник. Так без попа и похоронили. Обособленное и непроницаемое миросознание, не позволившее спасти жизнь одному из немцев, сделало вполне безопасной и вольной жизнь остальных пятерых — настолько, что позднее они не только батрачили на местных хозяев, но ходили на заработки даже в соседние деревни. Ничто этому не препятствовало, поскольку жители ближних селений относятся к числу “всех”, а то, о чем знают “все”, обсуждать не имеет смысла, то есть никто посторонний об этом и знать не может. Почему я и говорю, что живу в местах, где люди мыслят понятиями премодерными. В самую мрачную пору “холодной войны”, когда все венгерское общество сплошь было опутано сетью доносчиков и секретных агентов, пятеро немцев не только чувствовали себя в полной безопасности, но в один замечательный день, когда их совсем заела тоска по родине, местные жители переправили их через расположенную неподалеку австрийскую границу. Невзирая на ограждения из колючей проволоки, на минные поля, на страшный “железный занавес”.

Есть ощущение, будто жизнь здесь складывается не из индивидуальных впечатлений, не из осмысленной исторической памяти, не из воспоминаний и забвения, а из глухого молчания.

Что, конечно, можно понять: ведь если люди, наделенные индивидуальным сознанием, неизменно вынуждены говорить чуть больше того, что они знают, то в премодерном обществе каждый в отдельности говорит всегда меньше того, что известно всем.



…Не только знание, но и зрение, слух у сельчан функционируют как бы на коллективно-безличном уровне. Они одинаково видят и одинаково слышат. Меня всякий раз приводит в неописуемое изумление, что стоит кому-либо надеть что-то новое, незнакомое, как его перестают узнавать. И становится вдруг понятным, что в эпохи доиндивидуального существования переодевание, действительно, могло вводить людей в заблуждение. Больше того, когда  в деревне появляется чужак, местные жители затрудняются определить его возраст. Не так у них, видно, глаза устроены, они изучают не внешний вид,  а характер, качества незнакомца. И часто ведут себя с чужаком в полном противоречии с его внешностью. Ко всякому незнакомцу проявляют бесконечное, мучительное недоверие и в то же время бездумно пускают в дом всякого, кто одет в костюм с галстуком да еще предъявляет какую-нибудь бумажку. Соответственно, воры, желающие проникнуть к ним, прикидываются налоговыми инспекторами или землемерами. И трюк этот всякий раз безотказно срабатывает. Смысл иностранных слов они пытаются найти в их звучании — так появляются произносимые с полной серьезностью “киноскоп” вместо “кинескопа”  и “шлангбаум” вместо “шлагбаума”, при этом они же гораздо бережней, чем в других местах, сохраняют, хотя и в переиначенном на народный лад виде, средневеково-латинский пласт венгерского языка. Например, сорняк, именуемый повсеместно пастушьей сумкой, называют каствеллой (по-латыни — capsella bursa-pastoris). Они различают лишь основные цвета, такие, как желтый, красный и синий, относительно остальных колеблются и могут назвать коричневым то, что в других местах называют сиреневым, оливковым или янтарным. И даже в магазине тканей, что находится в близлежащем городке, темно-коричневый, темно-серый и темно-синий считаются черным цветом. И если кто сомневается в том, что дифференцированное цветоразличение является не естественной данностью человека, а результатом общественного договора, зачастую местного, он может легко в этом убедиться в нашем краю.



Знание этих глубоко укорененных премодерных особенностей подводит нас ближе к пониманию, почему в наших краях люди так легко поддавались, да и сегодня еще поддаются, таким убийственным искушениям европейской истории, как национализм, фашизм или тот же большевизм. Когда вдруг появляется некто, начинающий вещать от имени коллективного сознания, исходя из своекорыстных намерений, премодерное сознание не способно распознать скрываемый за декларациями субъективный умысел.


…Не могу ли я подсказать, за кого деревне голосовать, — с такой просьбой обратился ко мне местный старейшина весной 1990 года, когда все граждане недавно провозглашенной Третьей Венгерской республики впервые могли участвовать в свободных выборах. Он говорил со мной так, словно был делегирован всей деревней. Да собственно, так и было, его послала деревня, ибо о смысле и содержании политической свободы никто не имел понятия не только в деревне, но и далеко — покуда хватает глаз — за ее пределами. Разве что в нескольких крупных городах — в Праге, Варшаве, Берлине, Будапеште, да и там не все.

С тех пор его уже нет в живых, но я по сей день испытываю удовлетворение от того, что хотя и разочаровал его, но все же был честен в своем убеждении, что демократия по сути своей — вещь, предназначенная для индивидуумов. Как бы то ни было, сегодня политические воззрения в деревне не отличаются уже однородностью. Деревне пришлось смириться с тем, что впервые в ее истории у нее больше нет одного, непререкаемого и изолированного от влияния внешних событий мнения. Каждый должен определяться со своим мнением сам, что, естественно, делает это мнение уязвимым, а личную жизнь непредсказуемой и опасной.

…Разговаривая, они друг друга не слушают, жанр диалога им незнаком. При этом они не обмениваются мнениями о каком-то предмете, а безумолчно повествуют, рассказывают одну-единственную большую историю. Когда в одном месте собирается несколько человек, то все говорят одновременно, втроем, вчетвером, словно бы наговаривая свои обезличенные монологи на бесконечную магнитофонную пленку. И несмотря на жуткую какофонию, они все же прекрасно воспринимают, истолковывают с точки зрения коллективного сознания утверждения и высказывания друг друга и заносят их в обширную хронологию деревенской истории на положенное им место.




…О странностях в отношениях со временем говорит уже то, что великая хронология деревенской истории содержит в себе указания на дни, на события этих дней, калейдоскопически сменяющие друг друга, но при этом, как у античных историков, отсутствуют указания на годы. “Вот, во вторник, значится, вышел я, дай, думаю, погляжу, не приехал ли сын с автобусом, третий номер который, это как раз тем летом, когда, сами помните, провода со столбов посрывало, и говорю себе, еще, неровен час, шарахнет в нас электричеством, град-то вон какой был, поди сами видели, что твой кулак, так и стучал, ну, говорю, надо глянуть, и вижу, с ним этот идет, как звать его величать, один леший знает, тоже прибыл с автобусом, третий номер который, да его и другие видели, он счетчик снимал, как звать, я вам не скажу, он не каждый месяц тут появлялся, но через месяц уж точно” — и так далее в том же духе, отдаваясь потоку свободных ассоциаций. Фрейд и Пруст, несомненно, остались бы этим рассказом довольны.

…Если работу выполняют пришлые, то за нее платят, однако в пределах деревни и по сей день никто ничего за деньги не делает.

Десятилетиями они не просто держат в уме, кто кому и когда что-то дал и что получил взамен, кто остался в долгу, но все эти меновые акции глубже, чем что бы то ни было, определяют связи между отдельными семьями и людьми. Эта система взаимных интересов, для постороннего человека загадочная и непостижимая, сложилась в далеком прошлом и продолжится в необозримом будущем. Поскольку ценность подобных связей существенно выше ценности конкретных вещей, а меновая стоимость этих вещей не может быть пересчитана или обменена на деньги, то, соответственно, не существует ни требований, ни долгов в классическом их понимании. Если я что-то получил, то, естественно, должен что-то отдать, однако основанные на доверии и никогда не фиксируемые на бумаге обязательства можно отложить в долгий ящик, пока у другой стороны не возникнет потребность в том, что могу дать я.

…Раньше в этих краях люди не знали заборов и свои огороды, которые здесь называют “капустниками”, защищали от вольно бродящих домашних и диких животных разве только зеленой изгородью. Дома ставили из бревен, обмазывая их глиной.

Последнюю ведьму здесь сожгли заживо в конце восемнадцатого столетия.

До конца девятнадцатого не знали, что такое печная труба, и дым очага выпускали через отверстие над кухонной дверью.

Электричество провели сюда в середине шестидесятых годов двадцатого века».


Фото: mindennapoktortenete, sulinet.hu
Tags: Венгерская_литература, Венгерские_истории, Прочитано
Subscribe

  • Итак, о чём шла речь позавчера?

    О том, что «Эстерхази» – не только торт. Эстерхази – фамилия. Славная и знатная. « Фамилия нашей семьи…

  • Неделя Эстерхази. 7. Завтра

    Рис.: Tó th Andrej , Максим Гурбатов Завтра, 6 марта, с 17.00 до 19.00 по московскому времени на канале «Москва, которой…

  • Год Быка, говорите?

    Прекрасная история о венгерских длиннорогих быках, советской власти и упрямых венграх anna_bpguide 11 сентября,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 46 comments

  • Итак, о чём шла речь позавчера?

    О том, что «Эстерхази» – не только торт. Эстерхази – фамилия. Славная и знатная. « Фамилия нашей семьи…

  • Неделя Эстерхази. 7. Завтра

    Рис.: Tó th Andrej , Максим Гурбатов Завтра, 6 марта, с 17.00 до 19.00 по московскому времени на канале «Москва, которой…

  • Год Быка, говорите?

    Прекрасная история о венгерских длиннорогих быках, советской власти и упрямых венграх anna_bpguide 11 сентября,…