anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

Почему Париж? GEO



«По свидетельству всех исторических записок ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени» – сказано у Пушкина. «Праздник, который всегда с тобой» – отмечено у Хемингуэя. Таков камертон российского Парижа, Парижа нашей картины мира.

Пушкину доверия больше – он Пушкин. Мнение Хемингуэя весомее: он, как никак, очевидец. Пушкин-то пишет с чужих слов, в Париже Александр Сергеевич не был, не пустили его за границу. Но о вольном легкомыслии парижан узнали все, прочитавшие повесть «Арап Петра Великого», в том числе и те, кто от роду не держал в руках никаких «исторических записок». И поверили – Пушкину-то да не поверить! И запомнили. И с тех пор едва ли не всё, слышимое о Париже, соотносилось с этим первоначальным впечатлением: «Париж? О, там весело, там роскошь, там ароматы духов и брызги шампанского, ах, ах…»

Представление о Париже как о городе особенном, окрашенном особой прелестью, городе обворожительных женщин и галантных мужчин, городе, куда непременно нужно приехать хоть раз, хотя бы для того, чтобы, увидев его, умереть, – принадлежность XIX века. До середины XVIII века нашим соотечественникам было не до Парижа, и молодые дворяне, посылаемые Петром Первым в Европу на учебу или же отправляющиеся туда сами, предпочитали обычно университеты Германии и верфи Голландии. В XVII столетии русские осваивали просторы Сибири. В XVI веке… В XVI и ранее путешествия русских людей в Европу были событиями разовыми, и погоды не делали.



Все восторги перед Парижем – оттуда, из конца XVIII и из XIX столетия. Даже Маяковский, в 1925 году прощаясь с этим городом, по сути, цитировал слова Карамзина:

«Подступай
к глазам,
  разлуки жижа,
сердце
мне
  сантиментальностью расквась!
Я хотел бы
жить
  и умереть в Париже,
если 6 не было
такой земли —
Москва».

Слово «сантиментальность» здесь – не что иное, как нынешний значок копирайта, к Карамзину отсылающее: «Я хочу жить и умереть в моем любезном отечестве, но после России нет для меня земли приятнее Франции».

Что всем всегда нравилось в Париже? Конечно, именно эта, соблазняющая, на грани греховности, а то и далеко за гранью, веселость, легкомысленность и игривость. А также непочтительность, порождающая симпатию, если направлена не на нас лично, а на те силы, что выше.

И всегда гораздо более откровенная, чем в прочих краях, сексуальность. Помните, атаман Платов по-французски не разговаривал по серьезной причине? – «Потому что был человек женатый» (Лесков). Все верно. Французский – для разговоров с женщинами, женатому и учить его ни к чему.

И напрямую связанная с сексуальностью мода:

« – Понимаете, это очень неприлично!
– Почему? – возразил Леон. – В Париже все так делают!» (Флобер).




Под очарование французской столицы гарантированно подпадали, кажется, все: от глуповатой провинциалки Эммы Бовари, чья добродетель не силах противостоять указанию на парижские порядки, до визитеров куда более просвещенных. «Вот он, Париж, это вечное, волнующееся жерло, водомет, мечущий искры новостей, просвещенья, мод, изысканного вкуса и мелких, но сильных законов, от которых не властны оторваться и сами порицатели их, великая выставка всего, что производит мастерство, художество и всякий талант, скрытый в невидных углах Европы, трепет и любимая мечта двадцатилетнего человека, размен и ярмарка Европы!» Это фраза из недописанного Николаем Гоголем романа «Рим». Дальше, правда, герой романа, молодой итальянец, постепенно разочаровывается в парижском образе жизни, начинает замечать во всем лишь «желание выказаться, хвастнуть, выставить себя». И возвращается в родной Рим.

Но попробуйте перечитать еще раз страницы, где мелькают «кафе, блиставшие неслыханным царским убранством», где пешехода окружает «трепещущий блеск магазинов, озаряемых светом, падавшим сквозь стеклянный потолок в галерею», где «воздушное блистанье танцующей сцены», где «афиши, которые миллионами пестрели и толпились в глаза, крича о 24-х ежедневных представлениях и бесчисленном множестве всяких музыкальных концертов». Перечитать – и разочароваться!

Париж для российской читающей и путешествующей публики так и останется первой любовью. Того восторга нынешнему путешественнику уже не пережить, но нежность и благодарность сохраняются, несмотря на все текущие сложности, драмы и неприятности.

Париж – это… Париж!

Но почему именно он? Не Лондон, чья репутация локомотива европейской цивилизации сложилась отнюдь не на пустом месте? Не Рим, который по Байрону, так важен для человечества, что «рухнет мир, когда не станет Рима»? Почему именно Париж? Разгадка – в непрестанно творимом городе автопортрете. Париж без устали рассказывает о себе, показывает себя, «выставляется», хвастается и кокетничает, совершенно по-женски. Париж женственен. Вот и Антон Павлович Чехов подтверждает: «Ехать с женой в Париж все равно, что ехать в Тулу со своим самоваром». Париж, как звезда экрана, как говорливая соседка, не дает забыть о себе, в отличие от многих других, вроде бы вполне симпатичных городов, о которых мы иногда забываем едва ли не на годы.




И саму Францию парижане с 1792 года изображают в виде дамы, красавицы Марианны, периодически избирая на ее роль какую-нибудь из известных и красивых женщин страны.

Этот дамский стиль французской – парижской – культуры  хорошо обыгрывать в анекдотах. Но ведь и в реальности сами уважаемые парижане, люди из энциклопедии, светочи философии и столпы просвещения запомнились миру именно как мастера учтивых бесед с дамами.

«О мадам! – так начинает рассуждение на философскую тему Руссо. – Иногда в уединении своего кабинета, когда я закрываю руками глаза, или ночью в темноте мне начинает казаться, что Бога не существует...» И далее о своих религиозных чувствах.

«Мадам, есть ли в этом мире какое-нибудь добро, которое не влекло бы за собой некоторого неудобства? ...и какое-нибудь зло, которое не приносило бы некоторой выгоды?» – это уже Дени Дидро. Вместо религиозных чувств у него – сплошной атеизм, но в роли собеседника и слушателя – опять таки дама, конечно.

Тут важен как раз педагогический момент. Парижане-философы строили свои ученые тексты в расчете на дам не только потому, что предпочитали светскую беседу университетской лекции. Возможно, они просто хотели быть услышанными… Отсюда – видимая несерьезность, принципиальное популяризаторство, особенно впечатляющее на фоне столь же принципиально усложненной германской «туманной учености», этакое по видимости мотыльковое порхание над глубинными вопросами бытия. Лёгкость в мыслях необыкновенная, да. Зато – ясное представление говорящего о том, что думает собеседник, соглашается ли, понимает ли. Не лекция, не манифест – диалог, беседа. Иными словами – Просвещение.

С Парижем легко. Мы знаем о нем больше, чем о любой другой мировой столице. И надо признать, что заслуга в этом принадлежит самому Парижу. Сам о себе Париж говорит так, будто поддерживает необременительную беседу за чашечкой кофе. Он рассказывает о себе, не умолкая – женщины поймут.




Каждая эпохи жизни этого города имеет репрезентацию в художественном образе. Что важно – это популярная, внятная, прямо-таки разжеванная и в рот положенная, дидактически наглядная и на гарантированное усвоение рассчитанная репрезентация.

Средневековый Париж мы знаем по Гюго. «Собор Парижской Богоматери» вряд ли может считаться самым глубоким произведением изящной словесности, но роль его в том, что он дает наглядной и яркое представление о средневековой жизни. И заодно ставит знак равенства: европейское Средневековье – это Париж. Точнее – окрестности Собора Парижской Богоматери. Понимание это уже которому поколению читателей приходит в возрасте, не предполагающем критику, и тот узел ощущений, эмоций, картинок и переживаний, что связан в нашей голове со Средневековьем, во многом – отсюда, из этого романа. Действие его начинается 6 января 1482 года, когда «на Гревской площади зажигались потешные огни, у Бракской часовни происходила церемония посадки майского деревца, в здании Дворца правосудия давалась мистерия. Об этом еще накануне возвестили при звуках труб на всех перекрестках глашатаи парижского прево, разодетые в щегольские полукафтанья из лилового камлота с большими белыми крестами на груди». И читатель видит теперь этих щеголей в лиловых полукафтаньях, и их сияющие на солнце медные трубы, и это майское дерево, а что майское дерево высаживают в январе, так это не важно, важна картинка – яркая, сочная, запоминающаяся. Таким и был, стало быть, Париж в конце XV века. Таким мы его теперь знаем.

Париж XVII столетия? Пожалуйста! Первый понедельник апреля 1625 года: направляясь в Париж, в город Менг въехал на желто-рыжем коне молодой человек, похожий на Дон-Кихота в восемнадцать лет. Далее на том же коне он доедет до Сент-Антуанских ворот города Парижа и вскоре войдет во двор особняка, расположенного на улице Старой Голубятни. А дальше мы уже знаем: «По лестнице, такой широкой, что современный строитель на занимаемом ею месте выстроил бы целый дом, сновали вверх и вниз просители, искавшие каких-нибудь милостей, приезжие из провинции дворяне, жаждущие зачисления в мушкетеры, и лакеи в разноцветных, шитых золотом ливреях, явившиеся сюда с посланиями от своих господ. В приемной на длинных, расположенных вдоль стен скамьях сидели избранные, то есть те, кто был приглашен хозяином. С утра и до вечера в приемной стоял несмолкаемый гул, в то время как де Тревиль в кабинете, прилегавшем к этой комнате, принимал гостей, выслушивал жалобы, отдавал приказания и, как король со своего балкона в Лувре, мог, подойдя к окну, произвести смотр своим людям и вооружению».

Париж XVIII века известен нам уже из первых рук. Из писем Фонвизина и Карамзина, из путевых впечатлений российских путешественников, которые, надо полагать, в гостиных и салонах говорили о Париже много и подробно, хоть и владели изящной словесностью хуже названных литераторов. Мы думаем, что образ Парижа складывается в это время из опубликованных «Писем» и статей, но сколько их существовало неопубликованных, существовавших только в виде устного рассказа, а то и вовсе в виде междометий: «Я был в Париже… Ах!..». И глаза подымаются к небесам, и руки прижимаются к сердцу. «Ах!» – что тут еще скажешь…




Век XIX – еще нагляднее, тут уж все искусства наперебой рассказывают о Париже, и нет никакой возможности не знать о нем, не думать, не мечтать. По российской привычке особенно доверять литературе с нее и начнем.

«Окрестности Парижа сейчас совсем не те, – пишет автор «Отверженных», и читатели от Мадрида до Архангельска согласно кивают: «Ох, не те…». Автор же продолжает в непритворной уверенности, что дела не то что Парижа, но и его окрестностей должны быть безумно интересны всему свету: «…за полвека облик так называемой "около-парижской" жизни совершенно преобразился; прежняя двуколка сменилась вагоном, пакетбот – пароходом; сегодня съездить в Фекан так же просто, как в Сен-Клу. Париж 1862 года – город, предместьем которого является вся Франция».

Вслед за литературой рассказывать о Париже берется живопись. Гюго упоминает в «Отверженных» упоминает 1862 год, а в следующем, 1863-м Эдуард Мане выставляет картину «Завтрак на траве», и вскоре обаяние меняющегося на глазах Парижа захватывает тех, кого будут называть импрессионистами. Возникает особый жанр парижского городского пейзажа, «где перед нами трепещет сама душа большого города, где сверкает и переливается уличная зыбь, чернеющая темными силуэтами людей и экипажей...», как будут писать восхищенные современники. (Яков Тугенхольд)

Импрессионисты взглянули на город так, как до них смотрели на богом данную природу, на расстилающиеся равнины, громоздящиеся горы или бушующее море, то есть – на дело рук Творца, то есть – с почтением и восторгом. Импрессионисты перенесли этот взгляд на город. И стоит ли удивляться, что городом этим оказался Париж?

У Дюма на той странице, где д'Артаньян является к господину де Тревилю, замечено, что на широкой лестнице его особняка современный архитектор смог бы разместить целый дом. Дом – не дом, но Париж как раз во времена Дюма переживал огромную перестройку, изменившую – и не только для Парижа – само наполнение понятия «город».

Веками город был местом, конечно, живым и деятельным, но далеко не уютным. Он предоставлял защиту (для того и стены, и ворота в тех стенах – вроде Сент-Антуанских), но не давал, да и не обещал, комфорта. В середине XIX столетия именно в Париже была предпринята перестройка самого тела города, и означала замену узких улочек – широкими бульварами, стихийной застройки – градостроительным планированием, привычку к жизни внутри дома постоянно и на площади в дни праздников – новой привычкой, включающей прогулки по бульварам и сидение за столиками кафе.

Конечно, имелась и политическая задача. Правительство Наполеона III рассматривало реорганизацию города как действенное средство борьбы с народными волнениями. На широких бульварах сложнее возводить баррикады, но легче маневрировать правительственным войскам. Все так, но полицейскими преобразованиями дело не ограничилось. Благодаря префекту Осману, человеку инициативному и решительному, город приобрел принципиально новый облик. Новый характер Парижа соответствовал не старым традициям – они ушли в прошлое вместе с домами, назначенными на снос, и не будущим перспективам – кто ж знал, как перекроит мир еще никем тогда не ожидаемая Великая война… Этот облик города соответствовал как раз тогдашнему мироощущению, как соответствует человеку подобранный по фигуре и выбранный по вкусу, моде и ситуации костюм.




Пришлось пожертвовать «духом старины» – пожертвовали, хоть и жалко теперь тех живописных и друг на друга непохожих домов с острыми крышами, из которых состоял Париж до «османизации». Теперь лицом Парижа стали фасады – их можно было бы назвать стандартизированными и даже однообразными по сравнению с предшествующим образом города. Но мы-то знаем, как выглядят действительно однообразные фасады ХХ века, и упрек застревает в горле. Бульвары застроены были зданиями, похожими друг на друга не больше, чем прохожие, по этим бульварам прогуливающиеся.

Это принципиально: дома – как люди, город – как общество. Найденная тогда архитектурная идея не столь художественна, сколь гуманистична. Технология строительства еще не совершила прыжка в современность, и конструктивная основа у всех зданий одинакова: толстые несущие стены, деревянные или кирпичные перекрытия, которыми ограничивается ширина окон, более-менее одинаковая для всех зданий высота.

Иными словами, конструкция каждого жилого дома из тех, что выросли с 1865 по 1870 год на бульварах Сен-Мишель, Монмартр, Севастополь столь же стандартна и повторяема в конструкции дома соседнего, сколь универсальна и повторяема конструкция скелета внутри каждого человеческого тела. Движутся эти наши тела по-разному – да. И одеваются по-разному: кому шляпа с перьями, кому черный цилиндр, кому чепец, кому простонародная кепка. И выражения лиц имеют разные, не говоря уж о сложном внутреннем мире. Но сочетание единства внутренней структуры при разнообразии наружного облика – это как раз та черта, которая характеризует Париж второй половины XIX века с наибольшей силой.

Это было время эклектики, архитектурного стиля, исповедующего возможность выбора для украшения здания подходящих декоративных элементов из любой исторической эпохи и любой национальной культуры. Поэтому античные кариатиды соседствуют с львиными мордами, тройные венецианские окна – с древнеегипетскими обелисками, готические шпили – с коринфскими колоннами, но ничего ничему не мешает.

Разнообразие декора и деталей, как мелодия, накладывается на задаваемый конструкцией ритм: нижние этажи – с арочными перекрытиями, окна – вертикальные, высота зданий – ожидаемая, крыши – черепичные.

Архитектура Парижа – того Парижа, который мы знаем по картинам Писсарро и Бланшара, живет по тем же законам, что и люди. Каркас-тело-корпус каждого такого дома похож на тело-каркас-корпус соседнего, и того, что через дорогу. И лица-фасады, опять же, как у людей, собраны из одних и тех же элементов: тут – карнизы, пилястры, капители, фронтоны, там – глаза, носы, губы, брови. А выражения этих лиц – разные, и возраст разный, и характеры. Всё, как у людей.

Похоже, впервые это получилось как раз в Париже. Впервые главным жанром архитектуры как искусства стал не храм и не дворец, а жилье для горожанина: доходный дом или особняк. Париж после «османизации» стал городом, где самые главные здания, здания, определяющей его характер – это те, что построены не для Бога, не для Государя, даже не для Общества, а для человека. С большими окнами – чтобы в комнатах было светло. С балкончиками любознательного рассматривания уличной толпы и для демонстрации этой уличной толпе – себя. С проведенной центральной канализацией, с водопроводом и с предусмотренной возможностью, если нужно, достроить лифты, провести газ, электричество, интернет и что там еще принесет Прогресс. И с украшениями того же буржуазного, мещанского, обывательского уровня – чтобы красиво, понятно, богато и «как у людей».

Это парижская логика городской жизни отозвалась в застройке Петроградской стороны в Петербурге. Это она угадывается в московском Кузнецком мосту, где, как известно, еще с грибоедовских времен «вечные французы». И даже в провинциальных городах, никогда на столичный статус не претендовавших, нет-нет да и мелькнет что-то от парижских бульваров, особенно, если лето, и цветут липы, сестры парижских каштанов, и кафе вынесли свои столики на тротуары…




И тут начинается финальная тема нашего, российского Парижа, Парижа, смутной фантазией, тайной мечтой, туристскими фотоснимками живущего в пространстве нашей культуры. Имя ей – «ностальгия по несбывшемуся». И Петербург, и Москва, и те провинциальные города в ХХ веке прожили жизнь совсем иную, от парижского образца категорически отстраняющуюся, не похожую на нее ничем. Бульвары перестали быть бесконечной витриной частного предпринимательства и утратили изначальную эстетику частной жизни, ради которой собственно, и были изначально задуманы. Спрятались под крыши кафе, и парижская привычка сидеть в тех кафе, с газетой на столике и чашечкой кофе в руке самоликвидировалась в мире победившего социализма. Школьники поколение за поколением читали те стихи Маяковского про Париж и Москву, и с каждым поколением все меньше понимали – а чем хорошо-то жить в том Париже? Почему поэту хотелось там даже не только жить, а и умереть? И смирялись с мыслью, что самостоятельно на этот вопрос не ответить, и собственного опыта о Париже не составить, и своими глазами на Париж – скорее всего, не поглядеть.

Утешаться оставалось разве что тем, что знать о Париже с чужих слов – для нас традиция давняя, еще именем Пушкина освященная. Александр Пушкин в Париже не был, не был в Европе вообще – хотя еще из Одессы мечтал отправиться в Италию или Францию на корабле, затем пытался бежать в Европу из Михайловского, отправляя брату Льву в Петербург списки необходимых в дороге вещей: дорожная чернильница, дорожная лампа, спички, Библия, часы, чемодан. Приятель его Алексей Вульф предлагал записать Пушкина в подорожную как своего слугу и так организовать его побег за границу через Дерпт. Не получилось. «Если бы царь меня до излечения отпустил за границу, то это было бы благодеяние, за которое я вечно был бы ему и друзьям моим благодарен», – писал он Жуковскому в апреле 1825 года. Увы, в силах Жуковского дать свободу Шевченко, но не свободу передвижения Пушкину.

Так что пушкинские слова о Париже, с которых мы начали, оказались пророческими. «По свидетельству всех исторических записок...». Париж – город, о котором по большей части судим «по свидетельствам» – то по передачам «Международной панорамы», то по отчетам в жж-сообществе ru_travel, то по фоторепортажам в журнале ГЕО.

Так и остался тот Париж для русской культуры местом почти сказочным, пребывающим если не «за горами, за морями», то за границами, которые временами преодолеть труднее, чем горы и моря. Городом бульваров, кафешантанов, поэтов. Городом, куда съезжались же художники со всей Европы, твердо зная, что слава создается именно в Париже. Городом, где женщины непременно носят кокетливые шляпки, а мужчины в кафе спорят о художественных достоинствах железной башни. Местом, о котором все слышали, читали и друг другу рассказывали, да мало кто видел. А теперь – и не увидеть. Париж нынче иной, и это совсем другая история.





Почему Париж? // GEO, 2014, апрель
http://www.geo.ru/archive/geo-205

Фото:
Старинные фонари (газовое освещение) Франции. Париж, 1860-1870-е гг
http://winter-borealis.livejournal.com/80477.html
Tags: Публикации
Subscribe

  • Чёрный баран и белая ворона

    Страничка сайта pestbuda.hu открылась не на венгерском, а на английском языке; бывает. Умничка гугл перевёл, что здание, в котором когда-то…

  • Февраль

    Вчера была экскурсия, индивидуальная. Предельно индивидуальная, для одной слушательницы. Мы прошли от Центрального рынка до Парламента, то есть…

  • 265. Витражи, бетон, портрет двор и другие радости будапештских прогулок

    Гуляя соавторским коллективом по будайской стороне, по 11-му району, подкараулили мы приоткрывшуюся дверь и зашли. Что ж, здравствуй, новая…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments

  • Чёрный баран и белая ворона

    Страничка сайта pestbuda.hu открылась не на венгерском, а на английском языке; бывает. Умничка гугл перевёл, что здание, в котором когда-то…

  • Февраль

    Вчера была экскурсия, индивидуальная. Предельно индивидуальная, для одной слушательницы. Мы прошли от Центрального рынка до Парламента, то есть…

  • 265. Витражи, бетон, портрет двор и другие радости будапештских прогулок

    Гуляя соавторским коллективом по будайской стороне, по 11-му району, подкараулили мы приоткрывшуюся дверь и зашли. Что ж, здравствуй, новая…