anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

Надьтетень



Вот уж куда не добираются нормальные туристы. Южная окраина Буды, час автобусом из центра, никакой вам Австро-Венгрии – сплошной панельный социализм пополам с закопченными лабазами, вросшими в землю от старости…



А потом возникает дворец. С высоким фронтоном, со статуями на крыше, с колоннами и балюстрадами, со всем дворцам полагающимся набором аксессуаров и знаков отличия.




Только маленький.

Можно было бы назвать усадьбой, но дворец звучит солиднее. По-венгерски при этом его полагается называть Kastély, словом, в котором явно звучит castle, castillo, – castellum, то есть, крепость. Или замок? Если да, то такой, как у Пушкина:

Почтенный замок был построен,
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен
Во вкусе умной старины.




Внутри – музей мебели.

Небольшой, скромный, вполне провинциальный, но тем и любопытный. Абсолютных шедевров нет (да и что это такое – шедевр мебельного искусства?), но подобраны экспонаты так, что вполне подтверждают школьный курс истории. Иллюстрируют. Причем, если б это были произведения высоких искусств, то веры им было бы меньше: живописцы, скульпторы, не говоря уж об архитекторах, дух эпохи способны не только отражать, и вполне себе самостоятельно формировать, сознавать, инициировать. За мастерами шкафов и кресел такого, вроде бы, не водится. Они народ скромный, поперек эпохи не высказываются.




Так и укладывается все экспозиция в русло представлений о том, какова была история Европы. Вещи итальянского Ренессанса выглядят радостно – со времен Средневековья ни типы мебели, ни технология еще особо не изменились, но всяческой декоративности и гедонизма наглядно прибавилось.




Все, что можно украсить – чем-нибудь, как-нибудь, да украшено. И не религиозными какими-нибудь сценами, а картинками из жизни. Несколько стояло в залах шкафов и сундуков, на стенках которых – интарсии с архитектурными мотивами: домики, башенки, города. Земная жизнь людей-горожан. Живет такой горожанин, бюргер, polgár, в своем доме в городе – и осознает свою жизнь именно как протекающую не где-то между небом и землей, и не на земле, среди полей и лесов, как веками осознавал крестьянин, а именно – в городе. А в доме его на самом почетном месте стоит шкаф, и изображен на его стенке опять же город: дома, ворота, шпили, окна в домах. За окнами – комнаты, и в комнатах у соседа-горожанина тоже проистекает соседская городская жизнь.




Дата 1584 вырезана на колыбельке французским мастером. Семья, ее заказавшая, надо полагать, была состоятельная. Колыбелька небольшая, ребенок из нее через полгода вырастет – но солидная, дорогая, на высоких столбах: маме или кормилице нагибаться не надо.  1584-й: основан Архангельск, убит Вильгельм Оранский. Венгрия разорвана на кусочки: западной частью владеют Габсбурги, на востоке правят князья Батори, все прочее, включая Буду и Пешт – в руках турок. Жизнь младенцу предстояла не скучная…




А рядом с этим монументальным голландским шкафом XVII века сразу возник призрак его хозяина. Мы же их, голландцев XVII века, красномордых, крепких, основательных, в лицо знаем – многих и многих; спасибо Хальсу, Терборху, Стерну и прочим Остаде. Торговлей заработанные деньги в таком шкафу должны храняться, кубки серебряные и раковины заморские с картин Питера Класа и Виллема Кальфа. И карты, географические карты! Уже с Америкой, но еще без Новой Зеландии.

Петр Вайль: «Взрыв мощной энергии и разнообразной инициативы голландцев, выгнавших Испанию, – одно из чудес истории. Голландский флот был равен флотам всей Европы, вместе взятой. Жители крохотной страны заняли ключевые пункты планеты. В амстердамском Историческом музее висят портреты братьев Бикер – бизнесменов, поделивших мир: за Якобом числилась Балтика и север, за Яном – Средиземноморье, за Корнелисом – Америка и Вест-Индия, за Андресом – Россия и Ост-Индия. Тяжелые широкие лица. Андрес сумрачнее других: восток – дело тонкое».




В этих залах хочется разрисовать пол в черно-белую клетку – как в Петергофе.




Уважение к вещи… Видно, что от мастера ждут не столько новаторства и оригинальности, сколько  ремесленного качества выполненной работы. И сам он себя, как видно, полагает именно Мастером – человеком умеющим, человеком-создателем вещей, участником общего с Богом-Создателем бесконечного трудового процесса по наполнению мира красивыми умными вещами. Как там Ганс Сакс, поэт-сапожник, утверждал? «Трудитесь! Мир не будет раем Для тех, кто хочет жить лентяем».




Перед этой деталькой испанского шкафа/секретера XVI века я призадумалась. Сундук (или, скорее, шкаф), к которому приделаны с боков эти металлические ручки – вещь тяжелая. Чтобы куда-то транспортировать, да хотя бы просто передвинуть, предлагается поднимать его за эти ручки. А посередине у них – такие вот утолщения-диски, довольно внушительных размеров, диаметром с большую монету или медаль… Мешать же должны, в ладонь впиваться? Или как?




Ладно, оставим недоумения, порадуемся тому, что есть на свете правильный текст про шкафы, про работу мастера, про удовольствие от работы. Вот:

«Вооруженный топориком, долотом и стамеской, с фуганком в руках, я царю за моим верстаком над дубом узлистым, над кленом лоснистым. Что я из них извлеку? Это смотря по моему желанию… и по чужому кошельку. Сколько в них дремлет форм, таящихся и скрытых! Чтобы разбудить спящую красавицу, стоит только, как ее возлюбленный, проникнуть в древесную глубь.




Но красота, которую я обретаю у себя под рубанком, не жеманница. Какой-нибудь поджарой Диане, без переда и зада, любого из этих итальянцев, я предпочитаю бургундскую мебель, со смуглым налетом, кряжистую, сочную, отягченную плодами, как виноградный куст, этакий пузатый баул или резной шкаф, в терпком вкусе мэтра Гюга Самбена.




Я одеваю дома филенками, резьбой. Я разворачиваю кольца винтовых лестниц; и, словно яблоки из шпалеры, я выращиваю из стен просторную и увесистую мебель, созданную как раз для того места, где я ее привил. Но самое лакомство – это когда я могу занести на бумагу то, что смеется в моем воображении, какое-нибудь движение, жест, изгиб спины, округлость груди, цветистый завиток, гирлянду, гротеск, или когда у меня пойман на лету и пригвожден к доске какой-нибудь прохожий со своей рожей. Это я изваял (и это венец всех моих работ), на усладу себе и кюре, скамьи в монреальской церкви, где двое горожан весело чокаются за столом, над жбаном, а два свирепых льва рычат от злости, споря из-за кости».
Ромен Роллан. Кола Брюньон. 





Это, пожалуй, самый очаровательный экспонат. Демонстрирующий, что будет, если дверки шкафа взять да и открыть…




А будут – еще дверки! Тоже на ключики запирающиеся. Представляю, как мучились сомнениями музейщики, решая, как выставлять это чудо-юдо: выдвинуть пару ящиков, приоткрыть дверцу-другую, чтобы все внутренее устройство показать? Или оставить закрытыми, чтоб таинственность была, чтоб выглядело, как закрытый театральный занавес, за которым – бог весть что?..




А по мебели XVII и даже отчасти XVIII века видно – плохи были дела… После войн против турок вместе с австрийцами и против австрийцев вместе с турками, и против тех, которые за австрийцев против турок, и против тех, которые за турок против австрийцев, – короче, после всего этого смутного времени борьбы за независимость, отягченной религиозными войнами между католиками и протестантами, – делать хорошую мебель стало некому. Да и не для кого, видимо. Наглядно видно, как утрачивается, с одной стороны, школа ремесла, а с другой стороны, вкус заказчика.




Некоторые самые выдающиеся по чудовищности объекты в духе «гуляй, братва» или «барокко наносит ответный удар» Максим даже не стал фотографировать.




Но все ж таки Венгрия – она в центре Европы. И мастеров, если своих нет, пригласить от соседей можно, и обмен идеями и технологиями восстанавливается быстро.

Классицизм уже вполне добротный, стандартный, общеевропейский; и собственные вещи – на уровне, и наглядно представлен импорт: стиль Sheraton венгерские магнаты оценили по достоинству.




Предметы XIX века таковы, что их легко представить в собственном доме.




Какой я там себе письменный столик приглядела! Впрочем, с этим-то как раз все просто: мебель подобного уровня благополучно продается в здешних антикварных магазинах, да и на блошином рынке можно такое найти, что ах!




Разве что таким изящно-легкомысленным печкам, действительно, место в музее.




Хотя…




Итак: Дворец-музей Надьтетень (венг. Nagytétényi Kastélymúzeum) — барочный дворец XVIII века в Будапеште, принадлежавший семейству Сараз-Руднянски, окружённый большим парком. В настоящее время во дворце размещается будапештский Музей европейской мебели и одежды, филиал Музея прикладного искусства.

Фото: Максим Гурбатов
Tags: Антиквариат, Музеи, Окрестности
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 49 comments