anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

Опера и Музыкальная академия – по обе стороны от 1900 года



Музыкальная академия: перед сумерками


С первого взгляда  – «Ах!» И зажмуриться… Да что ж это такое? «Вавилонский сецессион», честное слово… Потом разбираешь по кусочкам, что здесь «так», а что «не так», даже не пытаясь понять, «а как?».

Первое и самое главное: сменилось поколение. Академию строили для детей тех будапештцев, во времена зрелости которых возводилась Опера. Между 1884-м и 1907-м годом – как раз двадцать три года. Работа над проектом началась в 1889 году; архитекторам (Флориш Корб и Калман Гиргл) – двадцать девять и двадцать шесть лет…

Это не просто «дети», это поколение молодых, молодыми быть желающих. Оперу-то Ибл начинал в пятьдесят девять, идя к ней долго и обстоятельно, на момент открытия ему – семьдесят. А эти… Открылась Музыкальная академия в 1907 году. Ни одному из соавторов-архитекторов не исполнилось еще и пятидесяти.






Колонна. Точнее, две, как два гриба рядом, что переворачивает представления о тектонике. Еще вырасти два таких гриба рядышком – могут, а что делает – именно делает, как работает? – эта колонна-карлик рядом с восьмигранной колонной-монстром? И что это на том месте, где у порядочных колонн капитель? Или вот это, змееобразное – такое теперь носят?


Главное, что решительного-то разрыва с прошлой эстетикой нет. Будапешт к таким вещам вообще не склонен, он по духу – город компромисса, но тут уж, право, лучше б прокламировался полный отказ.


А то – путаница. Маскарад. Колонна переодетая – вот что это такое.






К капители пристегнут кронштейн, капитель оказалась заметно уже, чем ствол. А все эти овальные бляшки и пирамидальные пимпочки пусть соглашаются на такие названия – терминов для подобных деталей в истории архитектуры все равно нет.





Пирамидка. Зачем? С какой целью? В силу какой традиции?..

А вот!





И внезапно сбитый масштаб. Шарик мог бы быть бусиной, но этот – с арбуз величиной. И если правильные формы круга в интерьере Оперы всегда служили лишь рамкой, исчезающей линией, направляющей расположение других, более сложных форм, то тут – шарик как драгоценность, сам по себе.





Это и сбивает с толку – всё так же, и всё не так. В Опере каждая деталь включала череду известных ассоциаций; пусть складывались они в композицию именно будапештской Оперы, но за каждой тянулся шлейф: подобное имелось в ренессансном, например, Риме, потому что основывалось на прототипах из аттической, допустим, храмовой архитектуры. Родословная! Вот что отличало детали Оперы. Родословная, длинная, как у правящей династии. Габсбурги себя сосчитывали с ХIII века, и обе столицы украшали себя зданиями, нафаршированными цитатами из средневековья, а лучше из античности; логично.





А тут? Светильники эти – почему они так устроены, анти-канделябром? Откуда вдруг эти бляшки концентрических кругов? Золотой листопад потолка – что это?




Гуси-лебеди будто нанизаны на шампур, крылья их не помещаются в рамку. Рамка, гусиные крылья и лира закрывают собой гирлянду – так пусть бы и не было той гирлянды, но нет – именно кусками, фрагментами, торчит она среди прочих деталей композиции, которая издалека выглядит обычной вариацией на античную тему, а вблизи – мама дорогая.

Что же произошло между временем Оперы и временем Академии?
Мир зашатался.




Как уютно в Опере и как неуютно в Академии! При этом богато и роскошно – одинаково, и тем ощутимей контраст.

Но Опера делалась людьми, которые знали, что хорошо, а что плохо, одно с другим не путали, к мастерству относились с уважением, полагали необходимым соблюдать приличия и умерять мечтания рассудительностью.

Академию же делали люди, у которых уходила земля из-под ног. «Гамлета» здесь хорошо ставить – переживать открытие той истины, что истины-то как раз и нет. Нет того эталона, который можно приложить к действительности и вынести вердикт: это, мол, добро, а то – зло.

Архитекторы Академии играют скорлупками, оставшимися от живых когда-то форм. Им «всё равно».

Академия строится, а в России Лев Толстой читает рассказ Мопассана и комментирует: «Отвратительное преступление описано в виде забавной шутки». И не понятно теперь, что шутка, а что преступление (тем более что в том рассказе все живы-здоровы и весьма веселы). И не понятно, что красиво, а что наоборот. Эталон перестал выручать, и спросить некого.




Люди времен Оперы строили свой мир сами. Люди времен Академии получили его готовым.
Но с трещиной.

Первомайские, понимаете ли, демонстрации, забастовки, в Германии принят закон о страховании рабочих от неспособности к труду, французы требуют восьмичасового рабочего дня. Во Франции, поблизости, приняли закон, запретивший членам прежде царствовавших династий избираться в сенат республики. Вот и население Австро-венгерской империи возжелало всеобщего избирательного права. Наверху – тоже беда: принц Рудольф дезертировал, самоубийством лишив империю наследника.




Ладно, с империями неприятности случались и раньше, но меняется порядок вещей, образ жизни, быт. Следующий за открытием Оперы год считается годом рождения автомобиля: привет, современность! В Америке изобретают Кока-колу. В Лондоне открывается отель «Савой» с ванной в каждом номере, а в Париже строится Эйфелева башня – тем самым Эйфелем, что начинал с вокзала в Пеште. Родились кино и новые Олимпийские игры. Полетел первый самолет. Бог умер.
Нет, фраза Gott ist tot написана была куда раньше – еще Оперу достраивали. Но то – написана. А к открытию Музыкальной академии – прочитана и усвоена.

Это называют сменой типов мировоззрения – от классического к неклассическому. Первый термин еще несет как-то смысл, отсылая к тому, что считается классикой, а «классика» – это то, что поколения европейцев привыкли считать образцом, и чему действительно удалось сохранять значимость, невзирая на смену поколений. Второй термин просто отрицает предыдущий, но указание на качество – «что есть не-классика» – отсутствует.

С названиями архитектурных стилей то же самое. По отношению к Опере говорят о неоренессансе, но мне нравится более широкий термин – эклектика, в котором четко указывается на художественный метод – выбор. Европа осознает себя наследницей всей мировой культуры и выбирает оттуда то, что подходит к данной ситуации. Удобно, особенно в архитектуре: все просчитано и проверено многократно, и зодчий может быть спокоен – арка, сделанная по правилам, по правилам же и будет работать. Причем и в том смысле «работать», о котором говорит сопромат, и в том, который касается эстетики. Дорическая колонна всегда будет выглядеть официальнее, коринфская – веселее, с атлантом на фасаде – солиднее, с готическим окном – романтичнее. Смешать, но не взбалтывать.

А то, что демонстрирует Академия… Названия модерн, ар нуво, юген стиль – тоже просто отрицание предыдущего: не старое, а новое.

Какое, черт возьми, новое?
Сущность-то в чем? О чем речь?
Ну… Новое.




В Музыкальную академию пошли слушать музыку те люди, которым Опера должна была казаться слишком буржуазной. Слишком бархатной. Слишком мещанской. Они были другими, и хотели другого, чем предки.

Время изменилось… Но ведь время всегда меняется? Каждый новый год отличается от предыдущего, но продолжает его. Все так же рождаются дети, и все тот же император пребывает на престоле…Тот, настоящий, катастрофический разрыв еще впереди. Оба архитектора Академии его увидят; архитектор Оперы – нет, он умрет до начала Первой мировой.

И все же рубеж есть. Для всего мира намеком на то, что время вывихнуло сустав, станет смена века, с XIX на ХХ. Будапешту небеса подадут сигнал чуть раньше.

За время, прошедшее между открытием Оперы и открытием Музыкальной академии, Будапешт отпраздновал Тысячелетие Венгрии. К юбилею готовились, строили город. Праздновали тщательно, полгода. Год праздника, 1896-й, это самый пик того времени, что вошло в историю как прекрасная эпоха, Belle Époque, если по-французски.
Или венгерский полдень, если речь идет о Будапеште.

Всем хорош полдень, кроме того, что после него день идет на убыль, и солнце движется к закату. Балет под названием «Послеполуденный отдых фавна» через пять лет после открытия Академии покажет в Париже Сергей Дягилев; послеполуденный.

Первое десятилетие ХХ века – еще не вечер, даже еще не сумерки, но… Предчувствие сумерек? Их холодной неотвратимой близости?
Полдень миновал.



Фото: Максим Гурбатов

Tags: Австро-Венгрия
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments