anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 6.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко


Янош Пилински
«В день третий»
Pilinszky János. «Harmadnapon» (1959)

Для понимания прозрачной, немногословной, но невероятно насыщенной поэзии Яноша Пилински (1921–1981), представителя так называемого «чет­вертого поко­ле­ния «Нюгата» — поколения «Уйхольда» , стоит знать несколько фактов его биографии: тонко чувствующий мальчик из католиче­ской семьи получил жесткое, почти военное воспитание, в гимназии увлекся Достоевским и То­масом Манном, поступил в университет, но не закончил его, в 1944 году был призван на фронт, практически весь остаток войны проболел, попал в лагерь как «перемещенное лицо» и стал свидетелем всему, что там происходило.

«В день третий» (1959) — второй сборник поэта, сюда вошли самые известные его стихотворения «Харбах 1994», «Французский пленник», «Апокриф». На­строение сборника — ощущение абсолютного одиночества, отчуждения и бес­смысленности, необходимость бегства от страданий — лучше всего передают два приведенных ниже коротких стихотворения — «Четыре строчки» и «Холод­ный ветер». А в апокалиптических видениях «Апокрифа» поэт жалуется — буквально: «Не понимаю я человеческую речь, и твоим языком не владею…и слова у меня нет», и в этом один из ключевых конфликтов Пилински с миро­зданием. С миром и Богом у Пилински очень личные отношения — еще один главный вопрос ХХ века в творчестве Пилински: как жить, если человек потерял Бога, но существовать без него не в состоянии. Диалог — с Библией, с Достоевским, Бахом, Симоной Вейль, поразившей поэта американской актрисой и танцовщицей Шерил Саттон и многими другими, в равной степени живыми для автора воплощениями истинной сути жизни — одна из ключевых форм поэзии Пилински.

«Гонимая легенда» (по определению Агнеш Немеш Надь) венгерской литера­туры — на родине чрезмерная «божественность» и «космический страх оди­но­чества» не слишком вписывались в общее поле, — Пилински получил редкое для венгерского поэта признание за рубежом. На английский его переводил Тед Хьюз, на шведский — Тумас Транстрёмер, на французский — Пьер Эммануэль.

***

Четыре строчки

Négysoros

Гвозди спят в ледяном песке.
Ночами мокнет плакатное одиночество.
В коридоре тобой не погашен свет.
Сегодня прольют мою кровь.

1946

Перевод О. Якименко.

Холодный ветер

Hideg szél

Лежит спина, бездушный камень,
без памяти и без меня,
в пыли, коснеющей веками.
И леденящий ветер.

1946

Перевод Б. Дубина.

*


Петер Надаш
«Конец семейного романа»
Nádas Péter. «A családregény vége» (1977)

В венгерской литературе ХХ века «большая» история почти всегда отражается в «маленькой», в истории семьи. Означает ли слово «конец» в названии романа Надаша, что история закончилась? Главный герой — мальчик Петер Шимон. Его дед — хранитель цивилизации и свидетель ее краха в Первую и Вторую мировые войны — приобщает внука к истории еврейского народа и рода Ши­монов, ведущего свое начало от евангельского Симона. Отец — солдат, точнее, офицер нового, социалистического режима, наоборот, старается ничего не рас­сказывать сыну. Матери у Петера нет, и за сохранение этой распадающейся семьи отчаянно бьется бабушка. Судьба Петера — знак того, что будущего у семьи, какой мы знали ее прежде, уже нет, и печальный финал романа это подтверждает.

Память, ее утрата и обретение, переход от жизни к смерти (как в метафизиче­ском, так и в буквальном смысле), отношения личности и истории, человека и власти, человек перед лицом катастрофы (исторической и природной) — в своих текстах Петер Надаш (р. 1942), не раз фигурировавший в списках претендентов на Нобелевскую премию по литературе, задает только главные и самые тяжелые вопросы. Совсем недавно на русском языке вышел и самый известный роман Надаша «Книга воспоминаний» (1986, русское издание 2015).

***

Мой папа редко приезжал домой. мы всегда загодя знали, когда он приедет, потому что получали телеграмму. Я поджидал его на улице. Увижу, что идет, и опрометью к нему навстречу. Бегу, а он идет себе со своим коричневым порт­фелем. Только когда я был уже совсем близко, раскидывал руки. Всегда обросшее щетиной лицо — добираться домой ему приходилось ночью. И одежда очень была вонючая, потому что жил он в казармах, где допросы эти устраивают. Но я все-таки любил этот запах. Обхвачу его за шею, повисну на нем, а он так и шагает дальше, со мною вместе. Потом он расцеплял мои руки и напяливал мне на голову свою шапку. Когда я не замечал его взгляда, он всегда смотрел на меня так, словно я ему не нравился. Но я-то все замечал. Он проводил пальцем по моим губам. Шапка его тоже воняла. Бабушка все его вещи — китель, штаны и даже шапку — отстирывала в бензине, чтобы побыстрей просохли. Утренним поездом он уже возвращался назад. Все это время курить не разрешалось: не дай бог взлетим на воздух. Он сидел в дедушкином халате, в дедушкином кресле. Но, как я ни всма­тривался в него, не был он похож на дедушку. Я думал: если он получился не такой, как дедушка, значит, и я не буду таким, как он. Когда он уезжал, я еще спал, но он обязательно подходил ко мне, целовал и проводил пальцем по губам. Лицо у него было чисто выбрито, но запах бензина так и не успевал выветриться. Дедушка, когда рассказывал что-нибудь, всегда кричал, и очень громко. А когда молчал, то сидел, сцепив руки между колен, ссутулясь и низко свесив голову. Нипочем не догадаешься, какой он огромный. Если подолгу ни с кем не разгова­ривал, просто засыпал в кресле. Папа не так: он сидел скрестив ноги, локтями упершись в колени, в одной руке держал сигарету, но вдруг вскакивал с кресла и начинал ходить по комнате. <…> Когда он уехал утренним поездом, я подумал, что вот было бы здорово, если б я стал таким, как он. или как дедушка. Но только никак не мог решить, потому что мне нравилось представлять себя и таким, как их мама, которая однажды голая прошла через всю комнату и ничуть не стыдилась.

Перевод Е. Малыхиной.
Надаш П. Конец семейного романа. М.: Три квадрата, 2004.

*

Эндре Ади
Стихи разных лет
Ady Endre

«Разбит венгерский глобус» — этим ощущением пронизана лирика одного из самых значительных венгерских поэтов ХХ столетия Эндре Ади (1877–1919). Для венгров любое стихотворение Ади — единственно возможное сочетание слов, неотъемлемая часть языка и сознания. Присутствие другого, не физичес­кого мира у него реально до такой степени, что начинаешь слышать шорох парижской листвы, разбросанной не то вошед­шей в город осенью, не то смер­тью, ветром пронесшейся рядом, а «корневая» венгерская жизнь и националь­ная идентичность представлены в его стихах и как великое сокровище, и как проклятье, от которого не избавиться.

Крупнейший историк и переводчик венгерской литературы Олег Россиянов называл поэзию Ади «серебром с чернью», сравнивая наследие венгерского поэ­та с творчеством Блока. Смятение, пылкость, откровенность, отчаяние от соб­ственного несовершенства и несовершенства окружающего мира и, в то же время абсолютное восхищение им, восторг, страсть — вот, что наполняет поэзию Ади, будь то философская, любовная или пуб­лицистическая лирика (деление, конечно, условное). Для современников Эндре Ади стал провозвестником новой поэзии, а несколько поколений авторов журнала «Нюгат»  , далеко не во всем с ним соглашаясь, считали себя его преемниками.

Когда учишь венгерский, стихотворения Ади — лучшее, что можно и нужно запоминать наизусть: его стихами можно просто разговаривать, и все венгры тебя поймут.

***

Впереди доброго князя тишины

Jó Csönd-herceg előtt

По лунному свету блуждаю, посвистывая,
Но только оглядываться мы не должны:
Идет
Вслед за мной, вышиной в десять сажен
Добрейший князь тишины.
И горе мне, если бы впал я в безмолвие
Или уставился на лик луны:
Стон, треск —
Растоптал бы меня моментально
Добрейший князь тишины.

1906

Перевод Л. Мартынова

*


Ласло Немет
«Эстер Эгетё»
Németh László. «Égető Eszter» (1948)

До недавнего времени (пока не появилось целое поколение заметных писа­тельниц и поэтесс — Жужи Раковски, Кристины Тот, Вираг Эрдёш и мно­гих других) женщинам в венгерской литературе не очень везло — ни в качестве авторов, ни в качестве героинь. Может быть, поэтому из всего обширного лите­ратурного наследия Ласло Немета (1901–1975) мы выбрали именно роман о женщине — «Эстер Эгетё» (1948). Идеолог движения «народных писателей», выступавший за «социализм без марксизма» , обращался в своих произведе­ниях к разным эпохам и зачастую к историческим персонажам (Галилею, Сечени, Иосифу II). Однако в «Эстер Эгетё» главной героиней становится обычная венгерская жен­щина из «пыльного альфельдского городка». Все окружающие Эстер мужчины оказываются в той или иной степени не способ­ны адекватно взаимодейство­вать с окружающей действительностью . Геро­иня реа­лизует в этом романе близкий автору этический выбор: предпочитает любым крайностям и одержимостям внутреннюю свободу и готовность «возде­лывать свой сад», создавая островки достойной жизни даже на пепели­ще.

***

— Оставьте ребячество, Эстерке, — повысил тон Йожи. — Сейчас не время показывать характер. Вы даже не представляете, чего стоит теперь раздобыть машину, когда все бегут вглубь страны. Я только под тем предлогом и вырвался, что эвакуирую для больницы необходимые медикаменты…

<…>

— Но я просто не понимаю, как вы это себе представляете, чтобы я бросила дом и аптеку без надзора. И потом, если нам придется начинать новую жизнь, это мы сможем сделать только здесь, а если уедем, то потом и простыни не найдем. Кому-то все-таки нужно остаться тут. Вы солдаты, вы не вольны распоря­жаться собою. Как ни гадай, а надо оставаться мне… Йожи в этот момент от стола перешел к платяному шкафу и молча разглядывал свои костюмы. — Аптека — не обувной магазин, — повторила Эстер услышанное утром. — Даже оккупационные власти не позволят ее разграбить. Аргументы Паули тогда не убедили Эстер, но на мужчин такие доводы иногда оказывают действие. Дру­гие слова, более откровенные — «здесь мое гнездо, и, если мужчины разлетятся в разные стороны, мне тем более нужно оставаться в нем», — их не убедят, на их взгляд, это женские доводы.

Перевод Т. Воронкиной.
Немет Л. Эстер Эгете. М.: Прогресс, 1974.

*

Милан Фюшт
«История моей жены»
Füst Milán. «A feleségem története» (1942)

Проведший значительную часть своей долгой жизни во внутренней эмигра­ции Милан Фюшт (1888–1967) не вписывался в рамки какого-то одного на­правле­ния (хотя и входил в кружок лучших авторов своего времени, сформировав­шийся вокруг журнала «Нюгат» ). «История моей жены» — обманчиво простой, многослойный роман-миф, рассказ о безграничной ревности — на­стоящем путешествии в ад бесстрашного на море, но совершенно беспомощ­ного на суше и в семейных делах капитана Штэрра. Нарочито грубоватая речь главного героя (повествование ведется от первого лица), неожиданный психо­логизм и фирменный венгерский гротеск сближают роман с залихватскими фантазиями «короля венгерского бульварного романа» Йенё Рейтё и с лучши­ми образцами прозы коллег Фюшта по «Нюгату». В 1965 году Милан Фюшт был номинирован на Нобелевскую премию по литературе, и получи он ее, русскому читателю, наверное, стали бы известны и драмы, и стихи, и беско­нечные (два тома по 900 страниц каждый) дневники, а литературоведы писали бы, как поэзия Фюшта перекликается с творчеством Т. С. Элиота и Кавафиса.

***

Я убежден, что именно хворь привела меня к женитьбе. Ну и вдобавок в тот вечер я горько разочаровался в людях. Им главное набить желудки, а ты хоть пропади пропадом. <…> При моей всегдашней ненасытности привыкай осторожничать, соблюдай диету, ходи по больницам да бабкам-целительницам… Чего я только не перепробовал: и иголки втыкали в Японии, и числами лечили — все впустую! И наконец попал я к так называемому психоаналитику, которому, пожалуй, и обязан самым большим невезением в жизни.

— Уделите внимание женщинам, — посоветовал психоаналитик. — Да-да, женщинам! — Он подкрепил свою рекомендацию многозначительным взглядом.

Ну что ж, женщины так женщины. Далеко ходить не пришлось, поскольку именно в ту пору я познакомился со своей будущей женой.

Кокетливая француженка, веселая, хохотушка, она потешалась надо мной и зали­валась неудержимым смехом, будто ее щекочут. Называла меня дядюшкой До-До, Кри-Крак и Бух-Бух — из-за моего смеха, подобного, по ее словам, оглушительным взрывам, и Медведем: до того, мол, забавно видеть, как торчат у меня за ушами уголки салфетки. А я действительно — сам не знаю почему, вероятно из укоре­нившейся привычки, — за столом всегда повязывал вокруг шеи салфетку.

— Уши и без того большущие, — восклицала она, — а тут еще два торчащих уголка! — Она восторженно всплескивала своими миниатюрными ручками и резвилась, точно шаловливый щенок.

Перевод Т. Воронкиной.
Фюшт М. История моей жены. Записки капитана Штэрра. М.: Водолей, 2010.

*

Фридеш Каринти
«Путешествие вокруг моего черепа»
Karinthy Frigyes. «Utazás a koponyám körül» (1937)

Самый известный юморист своего поколения, автор популярных пародий на классиков венгерской и мировой литературы и своих современников, энци­клопедически образованный журналист, мастер розыгрыша и человек-празд­ник Фридеш Каринти (1887–1938) остался в венгерской литературе не только как автор антиутопии «Капиллярия» (1921) про подводный мир, населенный исключительно женщинами, питающимися мозгом мужчин, и разошедшегося на цитаты поразительного воспоминания о детстве «Простите, господин учи­тель» (1916), но и как создатель одного из самых личных текстов — основан­ного на собственном опыте романа о болезни, операции и выздоровлении «Путешест­вие вокруг моего черепа» (1937).

Однажды, сидя в кафе «Централ» на Университетской площади и разгадывая кроссворд, писатель вдруг слышит стук колес поезда и понимает, что у него галлюцинации. Как выясняется, их вызывает опухоль мозга. Герою приходится выбирать между верной смертью и рискованной операцией в далекой Швеции у знаменитого профессора . Сама операция — кульминационный момент романа, после нее герой постепенно выходит «на свет». Увы, победительный гимн жизни, звучащий в финале книги, в реаль­ности длился не долго. Спустя два года после операции Каринти умер от кровоизлияния в мозг.





Кадр из фильма «Путешествие вокруг моего черепа». Режиссер Дёрдь Ревес. 1969 год В роли Каринти — бессменный Золтан Латинович, а жену писателя сыграла супруга Латиновича, Эва Руткаи © MAFILM Stúdió 1

***
После вскрытия черепа наступила относительная тишина, но успокоить она меня не успокоила. Мною овладела слабость и в то же время накрыл ужас. Господи боже, только бы не потерять сознания. Что там профессор говорил моей жене про какого-то пациента? «Если пациент — европеец, я его усыплять не буду, когда оперируешь без наркоза, риск на двадцать пять процентов снижается». И то правда, мы с ним сейчас вместе трудимся, и мне надо следить не хуже, чем он, все зависит от тысячной доли миллиметра. Потеря сознания будет стоить мне жизни.

Итак, сосредоточимся. Я должен захотеть поддерживать внимание, выдавать мысли — на автомате, сознательно. Должен до конца оставаться в сознании. Что ж, попробуем. Я не сплю, знаю, где нахожусь, знаю, что меня оперируют. Сейчас, по всей вероятности, вскрывают мозговую оболочку, действия хирурга равномерны, ритмичны: разрез, перехват сосуда зажимом и так далее, как работа белошвейки. Логично и все же неожиданно мне вспоминается Кушинг, каким я видел его в любительском фильме. Да, то была чистая, аккуратная работа, помнится, я еще тогда заметил: словно в кухонном зале первоклассного ресторана шеф-повар в белом халате и колпаке очищает мозги от пленки и прожилок, прежде чем обжарить их в сухарях. Нет-нет, чушь какая, надо поскорей пере­ключиться на что-нибудь другое. О чем это я? Ах да, вот, если сейчас вспомню, в какой из ящиков тумбочки сунул свою самопишущую ручку, значит, нахожусь в сознании. Нет-нет, тоже не годится, лучше прочесть от начала до конца балладу Араня, тем самым я смогу и отсчитать время, в общей сложности ее чтение длится четверть часа, а это уже кое-что. И я начинаю декламировать про себя: «Рыцарь Пазман в старом замке взад-вперед по залу ходит…»

— Wie fühlen Sie sich jetzt?

— Danke, Herr Professor, es geht…

Ой, да разве это мой голос? На вопрос профессора отвечает высокий, тоненький голосок, доносящийся откуда-то издалека. Нет уж, эту перекличку придется прекратить, не надо больше пугать себя попусту.

Перевод Т. Воронкиной; ред. О. Якименко.
Каринти Ф. Избранное. М.: Художественная литература, 1987.

*

Дежё Тандори
«Отрывок для Гамлета»
Tandori Dezső. «Töredék Hamletnek» (1968)

Тандори (р. 1938) — фигура для современной венгерской литературы уни­каль­ная. Стихи, романы, детективы, написанные под псевдонимами Нат Ройд и Соленард, эссе, критические статьи, книги для детей, пьесы, художествен­ные опыты в области минимализма и концептуализма, невероятное количество переводов — написанных и переведенных им томов хватит на небольшую библиотеку.

С Тандори-лириком принято связывать поэтическую составляющую «большого поворота» начала 1970-х годов в венгерской литературе. Первый сборник «От­рывок для Гамлета» (1968) демонстрирует очевидную связь автора с тра­дициями поэтов «Уйхольда» — лапидарной насыщенностью Пилински, неоавангардистскими языковыми экспериментами Вёрёша, с обращенными к самому себе стихами Аттилы Йожефа. Еще один характерный для этого цикла прием — использование языкового ready made: стихотворения «Ве­че­ринка», «Тедди и Йоханна» полностью построены на квазицитатах, похожих на карточки-прототексты Льва Рубинштейна . В этом же сборнике заявлен и один из ключевых принципов миро­вос­приятия автора: Тандори видит мир через детали.

***

Все, все детали

Mind, mind a részletek

Лишь минут, минута ми
я меньше любой из них.
Несу на дознание
изнаночность знания.
Все части, все частности!
Быть в их сопричастности.
Долой, дочерна, с лица,
дотла, но не до конца.

1966

Перевод Д. Анисимовой

*

Геза Оттлик
«Училище на границе»
Ottlik Géza. «Iskola a határon» (1959)

Отпрыск знатного рода, выпускник кадетской школы и военного училища, окончивший затем физмат Будапештского университета, заядлый игрок в бридж , блестящий переводчик Геза Оттлик (1912–1990) написал культовый венгерский роман ХХ века — «Училище на границе» (1959).

«Училище на границе» — во многом автобиографическая книга. Историю рассказывают трое — Бенедек Бот (Бебе), Габор Медве и Дани Середи. Все они в десятилетнем возрасте попали в закрытую военную школу. Но для героев это означало не только переход из относительно беззаботного детства в жестокую взрослую жизнь и потерю прежнего, гражданского «я», но и обретение новых знаний, а главное — отношений, которые «наверное, меньше, чем дружба, но больше, чем любовь».

История взросления — это лишь одна из множества составляющих романа. На самом деле читатель имеет дело со сложной конструкцией, тщательно выстроенной автором в попытке разрешить важнейший вопрос философии языка: способен ли язык точно отобразить реальность — или же любая попытка сделать это обречена на провал? «Чем разреженней слова, тем плотнее правда, а окончательная суть обретается в пространстве молчания», — пишет в своем романе внутри романа один из его главных героев Габор Медве, ведь они с друзьями понимают друг друга практически без слов — по жестам, обрывкам фраз, движениям головы.

На русском языке роман вышел в 1983 году, но, как и многие другие венгерские романы, «попал не на ту полку» и был воспринят скорее как вариация на тему Музиля . Хочется верить, что этот уникальный и культовый для венгров текст еще найдет своего переводчика и читателя в России.

***

…мы стояли на крыше купальни «Лукач», облокотившись на каменный парапет, и смотрели на гражданских, как они загорают. Дани Середи что-то пробормотал себе под нос. Он всегда говорил очень тихо, но я всегда мог понять, что он сказал. Эту фразу Дани уже произнес, пока мы поднимались по раздолбанным узким сту­пеням. Я даже успел что-то ответить, типа «Хм? Хм…». А за полчаса до этого, на краю бассейна, он сказал, что на улице дикая жара.

— Невозможная, — ответил я. Или: — Вот и хорошо, — сейчас уже не помню, что точно сказал. В тот момент я еще не думал, что у нас будет сегодня столько тем для разговоров, хотя мы давно не виделись. То есть думал. Не важно — я ему честно ответил, это факт.

В тот июльский день тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года было действи­тельно жарко. мы разглядывали прекрасные голые животы посетителей купаль­ни — главным образом девичьи. Многочисленные соотечественники поджаривали свои тела на трех широких террасах купальни; скамейки и топчаны все, конечно, были заняты. Но это столпотворение меня сейчас ничуть не раздражало. Ста­рики, молодежь — все в плавках и купальниках — без тени недовольства и даже как-то преувеличенно вежливо ждали своей очереди в душевые. Все ощущали по отношению друг к другу исключительно любезность. Словно пытались стыд­ливо скрыть свою любовь ко всем и каждому посредством этой преувеличенной светской вежливости. Потому-то я и удивился, когда Середи вдруг повел себя грубо.

До этого он потушил сигарету и повернулся ко мне:

— Говорю же, я съехался с Магдой.

— Угу, — ответил я. Он повторил в третий раз. Я на него даже не посмотрел.

Перевод О. Якименко.
Оттлик Г. Училище на границе. М.: Художественная литература, 1983.

*

Михай Бабич
«Книга Ионы»
Babits Mihály. «Jónás könyve» (1938)

Поэзия Бабича (1883–1941) — удивительный сплав европейской литературной традиции (античной, ренессансной, собственно венгерской), глубокого само­анализа и осмысления современной поэту эпохи. Читая стихи Бабича в хроно­логическом порядке, от первого до последнего сборника, можно проследить историю бурной внутренней жизни, полной сомнений, сложных вопросов и ситуаций выбора, жизни человека первой половины ХХ века, на глазах которого разворачивались трагические события , а технический прогресс изменил повседневность до неузнаваемости. Как писал сам Бабич, «у меня и биографии-то нет. <…> Все, что можно сказать о моей жизни, я уже описал в своих стихах».

«Книга Ионы» — своеобразный итог жизни и творчества Бабича. В этом цикле Бабич достигает удивительного эффекта приближения библейской истории к современной ему ситуации: автор вплетает в речь героев — жителей Ниневии, Ионы, самого Бога — просторечные обороты и одновременно исполь­зует архаичные формы и латинизмы.

Бабич дает понять, что муки Ионы — не просто страдания библейского пророка, но его собственная история. Завершающее стихотворение цикла «Молитва Ионы» было написано в 1939 году, незадолго до смерти поэта. Лейтмотив «Книги Ионы» перекликается со словами, написанными Бабичем еще в 1928 году: «…судьбы мира вершат люди Действия, а люди Грамоты не слишком вредят Жизни тем, что говорят: страшно, когда они умолкают».

***

Молитва Ионы

Jónás imája

Быть может, больше нету слов правдивых,
иль это я — расплывчатый, ленивый, —
не чувствуя опоры берегов, несу обрывки мыслей, слов, слогов,
как тащит мусор полая вода,
сама не ведая — зачем, куда?..
О Вседержитель, если бы ты мог
направить прямо к морю мой поток,
свои созвучья звонкие даруя
окрепшим, посвежевшим строчкам-струнам,
и Библию — науку всех наук —
наукой стихотворства сделать вдруг;
когда б дозволил ты, чтоб твой Иона —
слуга ленивый, нерадивый, сонный —
во чреве Рыбы малодушно прячась,
прозрел во тьме густой, живой, горячей
и, оставаясь в жарких недрах этих
не три коротких дня, а три столетья,
успел — допрежь иная темнота
над ним сомкнется, словно пасть Кита, —
открыть секрет мелодий неистертых,
построить звуки в мощные когорты
и, не щадя ни голоса, ни сил,
бесстрашно говорить — как Ты учил, —
покуда небеса иль Ниневия
позволят изрекать слова живые!

1938

Перевод Н. Горской

*

Tags: Венгерская_литература
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment