anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Categories:

Все, что нужно знать о венгерской литературе. 7.

Все, что нужно знать о венгерской литературе

39 венгерских поэтов и писателей XX века, с которых стоит начинать знакомство с одной из самых богатых и трудных для перевода европейских литератур

Автор Оксана Якименко


Магда Сабо
«Дверь»
Szabó Magda. «Az ajtó» (1987)

Магда Сабо (1917–2007) — невероятно сложный для внешнего понимания венгерский автор. Она принадлежала к кругу писателей «Новолуния» (Пилински, Оттлик, Манди, Немеш Надь), для которых личная моральная чистота и следование нравственным императивам были «формой сопротив­ления духовному тоталитаризму». Сабо — автор популярнейших вен­герских романов воспитания — «Скажите Жофике» (1958), «Абигель» (1970) и др.

В отличие от многих других ее произведений, в романе «Дверь» (1987) почти ничего не происходит. На первый взгляд. Главные события разворачиваются «внутри» — в отношениях рассказчицы, писательницы по имени Магда, и ее домработницы, таинственной Эмеренц. После десяти лет политического запрета на публикации героиня возвращается к прежним занятиям, и в этот момент в ее жизни появляется таинственная женщина, обладающая странной властью над окружающим миром и постепенно обре­тающая эту власть и над хозяйкой дома. Дверь в романе — не только физиче­ская преграда, защита, граница личного пространства, но метафизический порог, переступая который героини впускают друг друга в свои жизни, откры­вая сердце, но и становясь уязвимыми. Внимательный читатель увидит в рома­не не только очевидные библейские аллюзии и мотивы античной мифологии и литературы, но и отсылки к Гофману, Бернарду Шоу и даже к «Унесенным ветром».




Кадр из фильма «Дверь». Режиссер Иштван Сабо. 2011 год© FilmArt Kft

***
Когда мы договаривались в первый раз, я все пыталась заглянуть ей в лицо, но она, к вящему моему смущению, избегала моего взгляда. Стояла передо мной неподвиж­но, как изваяние, но не выпрямясь, а слегка понурясь — даже лба почти не видно. Я тогда еще не знала, что без платка увижу ее лишь на смертном одре, а до тех пор неизменно будет ходить, точно ревностная католичка или еврейка в суббот­ний день, которой вера запрещает приближаться к Господу с непокрытой головой. Было лето, совсем тепло, и она под лиловеющим закатным небом как-то не смо­трелась в своем платке в саду, особенно среди роз. Каждого человека можно уподобить какому-нибудь цветку, и розы с их почти беззастенчивой карминной откровенностью были не той, не ее средой; роза — не целомудренный цветок. Что Эмеренц не такая, я почувствовала сразу, еще ровно ничего о ней не зная и меньше всего — какая же она именно. <…>

Трудно было понять, насколько ее устраивает мое предложение: ни в месте, ни в деньгах она не нуждалась и всей своей безмолвной позой словно давала понять, что это мне страшно важно ее заполучить. Даже ответ мне дала, не подымая глаз, и на бесстрастной глади ее будто клобуком затененного лица ровно ничего не отразилось. Дескать, мы еще к этому вернемся, пока трудно сказать. Правда, одно из мест, где она работает, ей не по душе: муж и жена пьющие, взрослый сын совсем отбился от рук, родителям не помогает. Но, может, и у нас буянят, пьют… вот если кто заверит, что это не так, можно будет подумать.

— Я на кого попало не стираю, — со всей серьезностью заявила она своим звонким высоким голосом.

Я слушала в тупом удивлении. Впервые вдруг кому-то понадобилось поручитель­ство за нас.

Перевод О. Россиянова.
Сабо М. Дверь. М.: МИК, 2000.

*


Кристина Тот
Стихи и проза разных лет
Tóth Krisztina

Свои рассказы известная венгерская писательница Кристина Тот (р. 1967) нередко пуб­ликует в женских журналах, онлайн-изданиях — совсем не там, где читатель ждет встречи с серьезной литературой. Однако сюжеты и герои ее зарисовок, созданных в традиционном для венгерской прозы жанре коротких новелл, очень точно отражают состояние сегодняшнего общества. Нетерпи­мость к «чужим», бесконечное одиночество современного горожанина, поте­рян­ность человека в равнодушном к нему мире — разговор на эти темы выхо­дит далеко за рамки глянцевых изданий. Романы Кристины Тот чаще всего построены по мозаичному принципу (примерно как у Шандора Тара) и на­зываются они соответственно: «Штрих-коды» (2006), «Пиксели» (2011). И в поэзии, и в прозе Кристина Тот не боится самых болезненных для со­вре­менной Венгрии тем, за что часто подвергается критике и даже периодически получает угрозы — она одна из немногих авторов, кто пишет об истинном от­ношении общества к мигрантам, о цыганском вопросе, не боится говорить о возрасте, о гендерных проблемах, отстаивая право красивой женщины (Кри­стина Тот победительно красива) писать любые стихи и рассказы на любые темы, а в венгерской литературе, где веками доминировали мужчины (и этот гендерный перекос заметен даже в нашем путеводителе), это отнюдь не так просто.

***

Мышь

Az egérről

В стихах давно усопшего поэта
на выцветшей странице, где он пишет
о женщине давным-давно умершей,
остался след от когтя нашей кошки:
она любила этот стих, поскольку
ее манила щель между страниц,
она ждала, оттуда выйдет мышь
(давным-давно исчезла эта кошка),
и все же в подстраничном переходе
как будто поселился чей-то призрак,
как будто мы закладки создаем,
чтобы невольно подчинить случайность.

2003

Перевод Д. Анисимовой

*

Ференц Шанта
«Пятая печать»
Sánta Ferenc. «Az ötödik pecsét» (1963)

Известный старшему поколению советских зрителей по одноименному фильму роман «Пятая печать» — точный и безжалостный портрет, точнее, моменталь­ный снимок любителей кухонной философии в столкновении с апока­липтической реальностью. Четверо героев романа — трактирщик Бела, столяр Ковач, часовщик Дюрица и продавец книг Кирай — регулярно собираются в пештской забегаловке, чтобы «поговорить за жизнь», но однажды привыч­ный ритуал нарушает случайно забредший в заведение фотограф-инвалид Кесеи. Он провоцирует героев на все более откровенные рассуждения, а рас­сказанная Дюрицей притча о жестоком тиране и рабе-мученике заставляет всех задуматься о том, что иногда жизнь принуждает человека сделать тяжелый выбор. Это в результате и происходит: очередная встреча заканчивается появ­лением нилашистов — они арестовывают всю четверку и предлагают свободу в обмен на готовность ударить избитого до полусмерти человека. Однако последствия выбора для каждого из героев оказываются далеко не однозначными.



Кадр из фильма «Пятая печать». Режиссер Золтан Фабри. 1976 год© Budapest Filmstúdió

***
Внутри машины было темно. На одной стороне оказались друг возле друга Кирай и Дюрица, на другой — Ковач и коллега Бела. У трактирщика шла из носу кровь, он все время прижимал к лицу носовой платок.

— И… что теперь с нами будет? — спросил Ковач. Он сидел, вцепившись в край скамьи, на лбу его выступил пот.

— Помолчите! — сказал Дюрица.

Из кабины внутрь кузова выходило маленькое зарешеченное оконце. <…>

— Остановите! Остановите! Как вы смеете? По какому праву? Остановите, вам говорят!

Машина продолжала ехать. Дюрица ухватил книготорговца за руку и вновь усадил его рядом с собой:

— Вы что, не понимаете, что надо молчать?

— У них нет права… чтобы мирных людей!.. — кричал Кирай, пытаясь высвобо­диться из рук Дюрицы, — это же бандитизм! Пусть немедленно остановят! <…>

В полном молчании они докурили сигареты. Затоптав окурок, трактирщик повер­нулся к Дюрице и спросил:

— Вы ничего такого не сделали, за что вас могли забрать?

Дюрица затоптал сигарету и ответил:

— Нет!

— Это точно?

Дюрица откинулся к стенке кузова, запахнул на себе пиджак:

— А почему вы спрашиваете именно меня?

Трактирщик, снова помедлив, ответил:

— Я вам ничего не говорил!

Он наклонился и сплюнул на пол скопившуюся во рту кровь.

— В последний раз меня бил отец… — произнес Ковач и, обхватив обеими руками затылок, уткнулся головой в колени.

Перевод Ю. Мартемьянова.
Шанта Ф. Избранное: Пятая печать. Рассказы. М.: Прогресс, 1980.

*

Дёрдь Петри
Стихи разных лет
Petri György

Абсолютная внутренняя и внешняя свобода, ирония, сарказм, неприятие офи­циоза и любой лжи отличают творчество одного из самых заметных венгерских диссидентов 1980-х годов Дёрдя Петри (1943–2000). С 1975 по 1988 год он мог печатать свои стихи только за границей или в самиздате, был активным участ­ником демократической оппозиции, редактировал журнал «Беселё» (1981–1985), открыто выступал в поддержку польской «Солидарности» и чехо­словац­кой «Хартии-77» и никогда не шел на сделку с режимом . Хлесткий, разговор­ный, даже площадный язык его стихов — протест против романти­ческой и традиционно национально ориентированной венгерской традиции, которая в позднекадаровской Венгрии была во многом поставлена на службу официаль­ной идеологии и потому дис­кредитирована. Даже любовная лирика Петри далека от пафоса и воспевания красоты — более того, неподготовленного читателя она может обескуражить и смутить. Если проводить европейские параллели, легко заметить связь Петри с Т. С. Элиотом и Кавафисом, а также с многими выдающимися сатириками . Когда после смены режима в середине 1980-х годов многие начали либо слезно каяться либо эмоционально осуждать прошлое, поэт заявлял: «Мои глаза сухи, они нужны мне, чтобы смотреть».

Стихи Петри переводились на многие европейские языки, на русском, к сожалению, вышла лишь небольшая подборка в конце 1990-х годов.

***

Осмысление итогов

A felismerés

1
Отважный капитан, водил я свой баркас
в окраинных морях, вдали от шумных трасс.
И вот я в гавани. Благодаря везенью, не искусству плаванья.
Сижу на берегу. И ни черта понять, что, почему, откуда, не могу.

2
Эпоха — сдохла. Валяется, воняет, догнивая, тушка.
Мне грустно: сломана любимая игрушка.

1989

Перевод Ю. Гусева

*


Дюла Ийеш
«Народ пусты»
Illyés Gyula. «Puszták népe» (1937)

Пуста — это обширный степной регион на северо-востоке Венгрии, где когда-то, как предполагают историки, цвели сады, но после татарских набегов XIII века и турецких XVI века образовались бескрайние равнины-пастбища, а позднее появились хозяйства с полями, замками и окружающими их дерев­нями, населенными крестьянами и ремесленниками. Дюла Ийеш (1902–1983) собирался создать что-то подобное антиколониаль­ному тревелогу Андре Жида «Путе­шествие в Конго» (1927) и описать своих соотечественников с отстранен­ностью этнографа, но совсем отстраниться у него не получилось, ведь он и сам «чело­век пусты». В его книге семейная история (настоящие «задунайские Монтекки и Капулетти») переплетается с подробным описанием быта, повседневной и праздничной жизни населяющих пусту «особых венгров». В середине 1930-х годов пуста еще жила во многом старым укладом, и Дюла Ийеш сумел его за­фиксиро­вать — увлекательно, страстно, местами с иронией и осуждением, но неизменно — с любовью.

***

По-венгерски пуста — это не только романтическое раздолье неоглядных, как море, пастбищ, оглашаемое топотом табунов, воспетых Петёфи; в задунайском говоре это слово вообще не имеет такого значения по той простой причине, что ничего подобного там нет. Пуста означает там совокупность построенных посреди крупного имения и составляющих чуть ли не целую деревню батрацких домов, конюшен, хлевов, сараев и амбаров, что нельзя назвать хутором, поскольку на хуторе, как правило, проживает одна-две семьи, а здесь иной раз сто, а то и все двести. В задунайской пусте есть школа, есть церковь или хотя бы часовня, обычно прилепленная к одному из крыльев замка. Есть, стало быть, и замок с тен­нисным кортом посреди огромного прекрасного парка, с прудом, фруктовым садом и великолепными аллеями, и все это обнесено высокой кованой оградой — шедевром кузнечного искусства — и окружено — благоговейной памяти о крепостных рвах — канавой с водой. После замка самое красивое, а то и более солидное здание — волов­ня. Затем дом управляющего, почти повсеместно — по какой традиции, неведо­мо — обсаженный кипарисами и соснами. Чуть скромнее дом старшего приказ­чика, и еще скромнее — дом главного механика. Эти дома в большинстве случаев самостоятельные постройки. А дом для батраков (но не для желлеров, ибо жел­лер — это отработавший до последних сил, вынужденный переселиться в деревню батрак-поденщик) вообще лишен каких-либо украшений и представляет собой длинное одноэтажное здание, совсем как барак для рабочих на городских окраинах, где жилые помещения отделены друг от друга лишь тонкой перегородкой.

Перевод В. Малыхина.
Ийеш Д. Избранное. М.: Прогресс, 1978.

*

Шандор Вёрёш
Стихи разных лет
Weöres Sándor

«Bóbita, Bóbita táncol», «Бóбита, Бóбита тáнцол» — ритмический рисунок этого волшебного танца живет с каждым венгром с детства, с тех пор как Шандор Вёрёш (1913–1989) опубликовал его в 1955 году. Практически непереводимую (особенно это касается музыкальных текстов вроде «Темы с вариациями» или «Пятой симфонии») поэзию Вёрёша отличает невероятная восприимчи­вость к самым разным культурам — тихий библиотекарь, выпускник историко-фило­софского факультета, автор диссертации «Рождение стиха» Вёрёш в 1935 году отправился в длительное путешествие на Восток из Неаполя через Египет и Ближний Восток в Индию и Цейлон, а затем — в Сингапур, Манилу и Шан­хай. Из этого путешествия он привез новые, неведомые венгерскому стиху ритмы.

Среди героев Вёрёша особенно выделяется выдуманная, но исторически до­стоверная, венгерская поэтесса Эржебет Лоньяи, чьи дневниковые записи, письма, стихи и эпиграммы составили сборник «Психея» (1972). Поэзия Эржебет Лоньяи с ее искренностью, смелостью в описании личных пере­живаний и отсутствием чрезмерной политизированности, столь характерной для настоящей, не вымышленной литературы того времени , стали недо­стаю­щим звеном в истории венгерской лирической поэзии. В изящной мистифика­ции Вёрёшу удалось с удивительной психологической точностью передать чувства никогда не существовавшей женщины, окружить ее родствен­никами, знакомыми, друзьями и недругами.

***

Фугетта

Fughetta

       скатывается бревно
дразнят красные гремушки
яйца воют как пьянчужки
на ракушке завитушки
разбиваются гремушки
        скатывается бревно
яйца воют как пьянчужки
на ракушке завитушки
разбиваются гремушки
от яиц — одни пустушки
        скатывается бревно
на ракушке завитушки
разбиваются гремушки
от яиц — одни пустушки
на ракушке завитушки
        скатывается бревно

1955

Перевод Д. Самойлова

*

Пал Завада
«Подушка Ядвиги»
Závada Pál. «Jadviga párnája» (1997)

Пал Завада родился в 1954 году в городке Тоткомлош на юго-востоке Венгрии, карьеру начал как социолог и в 1984 году выпустил документальное исследова­ние «Кулаковыжималка. Социография семейной и сельской истории Тотком­лоша 1945–1956 годов». Собранные материалы послужили основой для целой серии рассказов и романов. Непростые семейные и соседские отношения, ухо­дящие корнями в относительно недавнее прошлое, человеческие судьбы на фо­не исторических событий, не раз перекроивших территорию Центральной Ев­ропы, моральный выбор и его последствия — темы романов «Подушка Ядвиги» (1997), «Милота» (2002), «Наследие фотографа» (2004), «Наше чужое тело» (2008). Роман «Базарный день» (2016) — критическое размышление о природе ненависти и парадоксах сосуществования различных этнических и идеологических групп.

Роман «Подушка Ядвиги» составлен из двух дневников и комментария к ним. И дневники, и комментарий выдуманные, но за судьбами персонажей встает тщательно реконструиро­ванная историческая реальность — летопись жизни словацкого меньшинства сначала в Австро-Венгерской империи, а затем в не­зависимой Венгрии. Смешение культур и судеб отражается и в постоянном смешении языков: автор основного дневника Андраш Остатни вставляет в свою речь словацкие фразы, вдова героя Ядвига Остатни — после смерти мужа она вписывает в его дневник свои комментарии — владеет несколькими европей­скими языками, но словацкого не знает, а сын героев Мишо, своеобразный осколок старого мира, растерявший все, чем владели его родители, дополняет тексты родителей собственными рассужде­ниями на странном, порой примитивном и неуклюжем языке. Как считает журналист и критик Ольга Серебряная, «… тем, кто не любит читать традици­онные исторические повествования с примерами, обобщениями и выводами, его роман можно порекомендовать в качестве образцового пособия по цент­ральноевро­пейской истории XX века».

***

Из дневника Андраша Остатни:

Приступаю к изложению на бумаге нашей истории с самого начала, по своему разумению, не желая, впрочем, выпустить из памяти ни минуты из того, что происходит в эти самые дни, в особенности же ночи. (В надежде понять, извлечь урок.) Однако всему свое время.
        Я на хуторе: чуть свет запряг Тучку — «надо Грегору указания дать», хотя какому, к черту, Грегору — мне самому бы указания не помешали.
        Ядвига с ангельской улыбкой поднялась вместе со мной, хотя, скорей всего, тоже мало спала, подала чистое белье и раняйку  : поджарила хлеб в печке (няня Блахова успела затопить с той стороны) и намазала утиным жиром. Я украдкой взял свою книжечку (чернила и перо здесь есть) и поцеловал жену на прощание.
        Быстро решил дела с Грегором: отправил его боронить, да он и сам все знает.
        Постойте! Кому я лгу? Неужто Дневнику! Грегора я никуда посылать не мо­гу, особенно боронить. Это мне необходимо его одобрение: что сегодня делать, боронить или еще что.

Записи Ядвиги в дневнике Андраша:

Я читаю Ваш дневник и делаю в нем пометки, когда хочу поговорить с Вами, когда жажду услышать Ваш голос, увидеть водящую пером руку и задумчивое лицо над бумагой, когда в описываемых событиях хочу увидеть Вас в молодости (пусть в объятиях других женщин) и нас так, как это видели Вы.
        О, как я жалею, что Вы не давали мне дневник прежде! Что доверили мне свою тайну, лишь услышав призыв, представлявшийся мне тревожным гудком пароход­ной трубы. Ах, отчего мне довелось достать дневник со дна большого сундука лишь после того, как Вы покинули нас?

Перевод В. Попиней, О. Якименко.
Завада П. Подушка Ядвиги. СПб: Симпозиум, 2017.

*

Отто Толнаи
Стихи разных лет
Tolnai Ottó

Отто Толнаи (р. 1940) родился в городе Мадьярканижа, недалеко от сербско-венгерской границы. Фамилию Толнаи семья Крачунок, в которой и появился на свет будущий поэт, драматург и прозаик, судя по всему, позаимствовала у создателя популярной в 1940-е годы Всемирной энциклопедии Толнаи (а может, у знаменитой актрисы тех лет Клари Толнаи). По крайней мере, самому писателю идея с энциклопедией очень понравилась, и он использует энциклопедию как топос в своих произведениях наряду с другими повторяю­щимися мотивами и образами (кружево, пыль, лазурь, киноэкран и т. д.). Во время учебы в университете Отто Толнаи стал редактором приложения «Ифьюшаг» («Молодость») к нови-садскому еженедельнику «Симпозион», из которого в 1964 году вырос главный журнал молодой литературы венгер­ского ближнего зарубежья «Уй симпозион» («Новый симпозион»).

Как поэт Толнаи начал с утонченной лирики в духе Рильке, затем обратился к сюрреализму и дадаизму и, наконец, как пишут его критики, окончательно «спрятался за маской иронии». Ритмически организованные верлибры Тол­наи — чаще всего монологи или оды — своеобразная антипоэзия, развернутые философские рассуждения, находящиеся на границе сразу нескольких жанров. Герои его стихотворных текстов — бродяги, битники, бунтари или юродивые. На первый взгляд может показаться, будто Толнаи только и делает, что жон­глирует именами и культурными аллюзиями, буквально не давая читателю вздохнуть от многоязычия и пестроты. Однако, рассказывая сам о своих стихах, он любит повторять, что за каждым, пусть и странным образом всегда кроется реальное впечатление и переживание, и предпочитает сравнивать свои тексты с обрывками монтажных фраз или репликами в театре, за которыми всегда стоит некая опорная конструкция.

***

К твоему имени

a nevednek

DOREEN
в начале стихотворения
(поэтому я снова упоминаю в начале стихотворения
твое имя) когда я покажу тебе
газеты
потенциальный стих мой выдолблен изнутри
выгорел
принял форму кувшина
он может показаться мизерным
твоему взору
хотя
когда в придачу я ручки
отстучу
своим кувшинам с осиными талиями
не раз они вывалятся у тебя из рук
от громкого звона проснутся
соседи поскольку в современных домах
стены тонкие как бумага
ты обрадуешься когда я покажу тебе
новости (хотя знала бы ты
как стремительно они стареют)
поскольку ты знаешь что мы получим денег
за них
тем длиннее чем больше

1963

Перевод Д. Анисимовой

*

Янош Тереи
Самый малый ледниковый период
Térey János. «A legkisebb jégkorszak» (2015)

Янош Тереи (р. 1970) — возможно, один из самых непредсказуемых авторов, пишущих сегодня на венгерском языке. Виртуозно владея поэтической техникой, он настойчиво убеждает своих читателей: о самых актуальных и болезненных проблемах современности можно и нужно говорить в стихах. В его драмах («Ресторанная музыка», «Протокол») стихами изъясняются бизнесмены и дипломаты, дизайнеры и официанты. По мнению самого Тереи, таким образом наша повседневность обретает право на то, чтобы быть услы­шанной и стать фактом вечности. Одним из высших достижений литературы Янош Тереи считает роман в стихах. Но если первый его эксперимент в этом жанре, роман «Павел» (2001), скорее отсылал читателя к пушкинскому «Оне­гину», соединяя его с венгерской литературной традицией, масштабное эпиче­ское полотно «Самый малый ледниковый период» (2015) уже не столько исто­рия частной жизни, в зеркале которой отражается эпоха, сколько грандиозная антиутопия, своеобразный прогноз на ближайшее будущее.

Действие романа разворачивается в 2019 году: в результате активизации исландских вулканов Европа (и с нею Венгрия) погружается в новый ледниковый период и венгер­ское общество вынуждено бороться с последст­виями глобальной катастрофы. Что произойдет, если привычная комфортная жизнь вдруг потеряет свои смыс­лы, деньги перестанут служить решением всех проблем, а природа в букваль­ном смысле слова двинет свои войска против человечества? Психологическая достоверность поведения персонажей, обилие узнаваемых бытовых и полити­ческих деталей делают этот центральноевро­пейский апокалипсис еще более впечатляющим.

***

В апреле бури начались в Исландии,
Взметнули тучи пыли и погнали
Свинцовый пепел на юго-восток.
Вулканы извергались беспрерывно,
Но пепел улетал на континент. Казалось,
Что бури защитят саму Исландию;
Однако вышло несколько сложнее:
Поднялся мощный ветер, зюйд-зюйд вест,
Хотя он с с острова на море дул,
На побережье было страшно душно
И жители портов спасались бегством.
<…>
Зима врасплох теплом своим застигла.
«Пришла жара, каких-то минус пять!»
Вместо привычных минус двадцати.
Отличный повод прогуляться. Франци
У выхода собаки изваяние
Заметил. Нос ее был поврежден, когда
Советские войска входили в Будапешт.
Она, как утверждали, разозлила
Солдат своим уверенным и гордым
Непролетарской морды выражением,
Им это не понравилось, и лапу
Они ей в ярости штыком проткнули.
С тех пор она сидит здесь, грустный призрак
Минувших дней, все семьдесят пять лет.

2015

Перевод Д. Анисимовой
Tags: Венгерская_литература
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments