anna_bpguide (anna_bpguide) wrote,
anna_bpguide
anna_bpguide

Category:

венгры безутешнее и беспощаднее

Цитирую целиком, поскольку важен мне и предмет высказывания, и его автор. А потом подумаю.

https://gertman.livejournal.com/261360.html


В преддверии выхода очередного выпуска проекта «География» — на этот раз, посвященного Венгрии, — мы решили опросить критиков, которые не специализирутся на венгерской словесности, но внимательно следят за ней. Ответы Дмитрия Бавильского, Кирилла Кобрина и Ольги Балла на вопросы о том, чем вызван их интерес к венгерской литературе, чем она выделяется на фоне остальных и имеет ли какие-то общие черты с русской — в материале «Прочтения».

[Предисловие от редакции]
https://prochtenie.org/geo/29510

Ольга Балла*:

<*обозвали "критик, редактор, писатель", но последнее точно не я, да и первое очень условно>

Отвлекаясь от личных мотивов моего интереса к венгерской словесности (которые могут быть коротко суммированы примерно так: я ее воспринимаю как послание, написанное мне — и мне тоже, в мои руки вложенное, но по небрежению в свое время не прочитанное), я бы сказала, что она интересна мне как важный вариант общеевропейской. Поскольку (отталкиваясь от реплики коллеги Бавильского) я не верю ни в поступательное восходящее развитие литератур (особенно всех — в одном общем направлении, в свете чего есть «преуспевающие» и «отстающие» в этом движении), ни даже в то, что у культурного пространства есть первостепенный качественный «центр» и второсортная «периферия», я бы назвала венгерскую словесность одной из точек интенсивности европейского мировосприятия. И эта интенсивность весьма высока.

Литература венгров, исключительнобогатая в формальном отношении (на мой взгляд, в этом отношении превосходящая русскую) интересна мне как смысловая (и эмоциональная) лаборатория с особенным устройством, как мощный смысловой аккумулятор. Разумеется, в силу специфики языка, чуждого окрестным народам (как сказал, на мой взгляд чудовищно — до несправедливости — преувеличивая, но, видимо, точно отражая общеевропейскую интуицию, коллега Кобрин, «язык, который никто не понимает, который почти невозможно выучить», — интересно, с чего люди вообще это взяли, поскольку венгерский язык обладает чрезвычайно логичной, ясной структурой — и в этом отношении, вы не поверите, существенно превосходит русский...) она «увернута» в себя: в нее входит — и на свой лад перерабатывается — множество глубоко и внимательно усвоенных влияний. Это литература с огромным кругозором (венгерские переводчики работают много, тщательно и качественно, дорастив тем самым свой язык до уровня всемирного, универсального по вмещаемым объемам. Одним из важнейших событий моей жизни, важнейшей школой восприятия был некогда Марсель Пруст в переводе Альберта Дьердьяи). Но мало что выбирается оттуда наружу. Венгерская словесность с ее сложной памятью, конечно, полна локальных, внутренних отсылок. «Они пишут книги для себя», как сказал один мой давний собеседник, — но это неправда. Эта литература, по моему разумению, недорасслышана своими соседями и собратьями по культурному пространству — именно в своей общечеловечности и универсальности, которая и не существует иначе, как в локальных вариантах.

В основном я читала и читаю венгерских поэтов, имеющих уже статус классиков: Эндре Ади (1877–1919), Аттилу Йожефа (1905–1937), Михая Бабича (1883–1941), Дежё Костолани (1885–1936), Фридьеша Каринти (1887–1938), Миклоша Радноти (1909–1944), Лёринца Сабо (1900–1957), Яноша Пилинского (1921–1981), Шандора Вёреша (1913–1989). И Шандора Петефи (1823–1849), разумеется. Недавно, благодаря живущей в Венгрии переводчице Майе Цесарской, перечитала читанный в юности роман Антала Серба (1901–1945) «Путник и лунный свет», сравнив его со сделанным ею русским переводом (по-моему, точным и живым), — но это первая половина XX века. Из прозаиков я бы назвала Шандора Мараи (1900–1989) с его, прежде всего, огромным дневником, который он писал всю жизнь (он мне очень родствен в жанровом отношении, таким образом). Стоит назвать и литературоведа, эссеиста, прозаика и поэта Агнеш Немеш Надь (1922–1991). Вообще же на современников мне раскрыли глаза в последние годы русские переводчики: великий роман Петера Надаша «Книга воспоминаний» впервые попал в мои руки в блистательном, на мой взгляд, переводе Вячеслава Середы, — как и не менее великий роман Ласло Краснахоркаи «Сатанинское танго», как и — несколькими годами раньше — «Harmonia caelestis» и «Исправленное издание» Петера Эстерхази.

На вопрос, «чем выделяется венгерская словесность на фоне других европейских?», я — никогда не сравнивая ее подробно с другими европейскими и не имея соответствующих компетенций — рискнула бы тем не менее ответить: глубиной, интенсивностью, пристальностью внимания к миру и внешнему, и внутреннему (русские читатели могут это оценить по двум почти наугад выбранным — и прекрасно переведенным образцам: по «Книге воспоминаний» и «Сатанинскому танго» с их медленным, осязаемым временем), восприимчивостью к трагическим аспектам жизни. И это ответ еще на один вопрос — о сходстве ее с русской литературой: горечь и рефлексия. Только, по моему пристрастному чувству, венгры безутешнее и беспощаднее. Люблю именно за это.

29.08.2018.
Tags: Венгерская_литература
Subscribe

Posts from This Journal “Венгерская_литература” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments