Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

герань на окне

Анна Чайковская, гид по Будапешту



Добрый день!
Меня зовут Анна Чайковская. Я живу в Будапеште, очень люблю этот город и вожу по нему экскурсии.



0_10c9fe_f1583877_XL

Мой сайт с информацией о Будапеште и экскурсиях


Collapse )

#поБудапештумаленькойкомпанией
#будапешт,  #экскурсии,  #гидвбудапеште,  #гидпобудапешту,

UPLOAD YOUR PHOTOS
герань на окне

Молодцы какие!

я_20200527_103703_vHDR_On

В пустом Будапеште, в городе без туристов, во время карантина, продать два экземпляра книги на русском языке, да по двойной цене… Мастера, снимаем шляпу.


zzInterju-Esterhazy-Peterrel

Отдельное чудо состоит в том, что это та самая «Книжная лавка писателей», куда регулярно приходит великий Петер Эстерхази. Там портреты его на стенах.

Collapse )
герань на окне

2020

я0201215_154106

Когда твоя главная на сегодня профессия – гид, а границы страны закрыты почти весь год, и отменились все заказы, и нога иностранного туриста в 2020-м не ступала в Будапешт (привет тем нескольким, что всё же прорвались!), трудно считать этот год удачным.
Но именно в этом году мы издали книгу «Сладкий Будапешт, или Тайна кофейной юбочки».
Про будапештские тортики и кофейни, где их полагается поедать, запивая чёрным кофе. Про истории, которые в этих кофейнях рассказывались, и те, которые в них случались. Про дома, в которых эти кофейни находятся, и которые сами на тортики похожи.


1392078_90087834_60091038_original
Collapse )
герань на окне

264. Здесь и мистицизм принужден обратиться в бегство

я_20200516_162308_vHDR_On

Приятно получать подтверждения своим выводам из авторитетного источника. Кальман Миксат, венгерский классик и литератор почти дюмаотцовой плодовитости, в романе, написанном в 1892 году – а это самый что ни на есть расцвет; сытое предпраздничное время, уже почти всё важное если не построено, то спроектировано, и построено будет вот-вот, и до войны ещё два десятка лет; сколько ещё кофе будет выпито, сколько оперетт отсмотрено! – так вот, Миксат замечает между делом, что Будапешт – город не мистический:

Будапешт виден насквозь; он не настолько велик, чтобы питать фантазию писателя полутьмой бесконечных уличных лабиринтов, но достаточно шумен для того, чтобы гномы, лешие, сирены и нимфы предпочли перебраться из него в другое место. Здесь весьма затруднительно заявить, что в такой-то и такой-то час, верней всего в полночь, по улице Ваци, прогуливались привидения, — тогда как в Сентмихайфалве и в Бадьоне им ничего не стоит выйти из могил. Здесь и мистицизм принужден обратиться в бегство, ибо в полночь конка уже не ходит по Керепешской дороге до кладбища, а привидения не рискуют слишком удаляться от могильных плит.
В корзине поэтического реквизита здесь очень многого не хватает: нет аромата цветов, нет росы, нет соловьиных трелей. Вместо росы нынче пыль, вместо аромата цветов — вонь мыла и керосина, вместо пения птиц — шарманка.


я_20200516_162042_vHDR_On

Кафка – в Праге, Фрейд – Вене. Привидения – в Сентмихайфалве, вампиры – в Трансильвании.

Collapse )
герань на окне

Ласло Краснахоркаи. «Сатанинское танго»

Korniss Péter- Körmendi- Csák.
Krasznahorkai László. «Sátántangó» (1985)
Самая подходящая иллюстрация к роману «Сатанинское танго» – фотография, вынырнувшая из фб-группы Régi képek Magyarországról.
Танго в романе никто не танцует – не Борхес. Сатана не является – не Булгаков. От Венгрии – только имена действующих лиц, да надираются они в кабаке не самогоном, а вином. Время действия – дождь. Да и действия никакого нет: они ждут, когда в их всеми забытый всякой властью брошенный посёлок придёт тот, кто выведет их из посёлка, из нищеты, из дождя.
Перевод Вячеслава Середы. А это тот человек, что перевёл Петера Эстерхази, так что можно верить каждому слову, даже если иногда спотыкаешься. «Руками закурил сигарету» – ну, значит, руками, значит, закурил, значит, так автору надо.
К середине текста становится понятно, что роман не столько о людях, сколько о словах, и что главный герой – сам текст. У слов романа имеются собственные приключения, собственные драмы. А люди – что ж, у них по крайней мере всегда есть выбор.


image.aspx
«В один из последних дней октября, на рассвете, еще до того, как на западной стороне поселка на потрескавшийся солончак падут первые капли немилосердно долгих осенних дождей (и до самых заморозков море зловонной грязи зальет все дороги, отрезав поселок от города), Футаки пробудился от колокольного звона. В четырех километрах к юго-западу от поселка, в бывшем владенье Хохмайса, стояла заброшенная часовня, но там не то что колокола не осталось, но и сама колокольня была разрушена еще во время войны, ну а город слишком далеко, чтобы оттуда хоть что-нибудь было слышно. И вообще, торжествующий этот гул вовсе не походил на отдаленный звон; казалось, ветер подхватывал его где-то рядом („Вроде как с мельницы…“). Привстав на локте, он всмотрелся в крохотное, как мышиный лаз, оконце кухни, но за полузапотевшим стеклом поселок, омывае­мый утренней синевой и замирающим колокольным звоном, был нем и недвижен; на противоположной стороне улицы, в далеко отстоящих один от другого домах, свет пробивался только из занавешенного окна доктора, да и то потому лишь, что вот уже много лет он не мог заснуть в темноте. Футаки затаил дыхание, чтобы в отливной волне колокольного звона не упустить ни единой выпавшей из потока ноты, ибо хотел разобраться в происходящем („Ты, никак, еще спишь, Футаки…“), и потому ему важен был каждый, пусть даже самый сиротливый звук. Своей известной кошачьей походкой он бесшумно проковылял по ледяному каменному полу кухни к окну и, распахнув створки („Да неужто никто не про­снулся? Неужто никто не слышит, кроме меня?“), высунулся наружу. Лицо обдал едкий, промозглый воздух, и ему пришлось ненадолго закрыть глаза; но тщетно он вслушивался в тишину, которая от петушиного крика, отдаленного лая собак и от завывания налетевшего несколько минут назад резкого беспощадного ветра делалась только глубже, он ничего не слышал, кроме собственного глухого сердце­биения, будто все это было лишь наваждением полусна, какой-то игрой, будто просто „кто-то меня напугать решил“».
Collapse )
герань на окне

Литературное

z_20201203_082539

Книжка какая вынырнула из завалов!
1990 год. Тираж 450 000 экз. Цена 3 р. 90 к.


z_20201203_082743

И это мне понравилось:
«И пока мадемуазель будет наслаждаться клубникой, я бы попробовал авокадо с капелькой майонеза».
Каков Бонд, а? С капелькой майонеза. Авокадо. Попробовал бы он.
Выше там упоминается небольшой ломтик tournedos9 с кровью и сноской в комментарии:
Нарезанное кусками говяжье филе (фр.)
И ничего, спокойно так читается. А капелька майонеза бьёт в самое сердце.

И ещё литературное.
András Soproni Пушкина переводит.
«Я здесь, Инезилья» по-венгерски будет теперь звучать так:


Hahó, Inesilla,
Nézd, itt vagyok én,
Ím, alva Sevilla
Az éj közepén.
Collapse )
герань на окне

Агнесса Кун, дочь Белы Куна

Из-за трудностей, возникавших в связи с переводами, сотрудничество между Пастернаком и Агнессой Кун было напряженным, как она пишет — «весьма драматичным». Ей казалось, что Пастернак не всегда сразу чувствовал идею стихотворения, логику образов, соотношение метафорических или риторических оборотов, а Кун была неуемной, она хотела достичь самого адекватного решения, снова и снова пытаясь прояснить для переводчика сложные места текста. Согласимся с венгерским критиком середины XIX века, который писал: «Петефи прежде всего венгр, даже его самое мелкое произведение носит печать национальности, и именно из этой причины не только его слова, как в случае многих поэтов, но и его чувства, выражаемые в его песнях, понимает каждый венгр». Спустя столетие, в совершенно другой культуре и на другом языке было не просто передавать эту «венгерскость».

+

Родился в многодетной семье сапожника Франца Дьюлы. В 1919 году дебютировал в газетах с революционными стихами. В 1920 году вместе с первой женой Юдит Санто (Szántó Juditt) эмигрировал из хортистской Венгрии в Словакию. В 1924 году развёлся с Юдит. В 1925 году в Вене выходит сборник революционных стихов о поражении Венгерской советской республики, наполненный надеждами на новый подъём — «Az ellenforradalom földjén» («На земле контрреволюции»). В 1925 году вернулся в Венгрию, и вновь эмигрировал — в СССР, через Вену и Берлин.

В Москве женился на шестнадцатилетней Агнеш (Агнессе) Кун (венг. Kun Ágnes), дочери Белы Куна. Работал журналистом и редактором иностранной литературы. Переводил на венгерский стихи русских классиков и современников. С 1938 по 1944 годы находился на поселении. После его ареста Агнесс заставляли отречься от мужа, чего она не сделала; в 1941 году провела четыре месяца в заключении.[3]

Написал биографическую книгу для серии ЖЗЛ о Шандоре Петёфи (1949 год).[4] Эту книгу, как и многие другие прозаические произведения Антала Гидаша, перевела на русский язык Агнесса. Вместе с женой были главными экспертами по венгерской культуре в СССР. Под их руководством в Советском Союзе были переведены и изданы в 1950-е годы книги многих венгерских поэтов. В 1946 году в Москве А. Гидаш и А. Кун убедили Гослитиздат, что пора знакомить советских читателей с венгерской классической поэзией. Вместе с Евгенией Книпович подобрали имена подходящих поэтов для русских переводов, среди явных мэтров Книпович рекомендовала и малознакомого Гидашам Леонида Мартынова. В дальнейшем чету Гидашей с четой Мартыновых связывала близкая дружба.[5] В 1959 году Гидаши получили разрешение на возвращение в Венгрию и вернулись на историческую родину. В Венгрии занимался изданием классиков русской литературы.

Похоронен в Будапеште на мемориальном кладбище Керепеши. Рядом с ним была похоронена и Агнесса Кун, скончавшаяся в 1990 году.

герань на окне

Про книгу и жизнь

яz_20200527_103703_vHDR_On

Когда мы затевали нашу книгу, рассчитывали на то, что своих читателей она будет находить самым естественным образом – на наших экскурсиях. Когда в начале лета устраивали презентацию в кафе Gerbeaud, а потом в Кестхее на берегу Балатона, а потом в Вене, а потом в парке Варошлигет, очень надеялись на то, что неприятности 2020 года вот-вот закончатся, и можно будет снова гулять по прекрасному Будапешту и его кофейням, рассказывать туристам истории про «торт Венгрии», про любовь скрипача и миллионерши, про любимый торт императрицы, про Оперу и Парламент, про «Эстерхази», который торт, и про Эстерхази, который гений, показывая портреты исторических деятелей и будапештских тортиков на страницах книги… Но не всё идёт так, как хочется.
Книга, однако ж, существует, и к читателям добирается. Или по почте – вполне, как оказалось, успешно. Или поджидая их в книжных магазинах и кофейнях города.
Думаю, пора обновить список.

1349416_900

Итак, «Сладкий, сладкий Будапешт, или Тайна кофейной юбочки» продаётся:
Collapse )
герань на окне

Варошлигет, книга и выставка

я_20200912_114309

В Будапеште ведь как – куда не пойдёшь, всё время обнаруживаешь себя в 1896 году. Но вчера мы чуть изменили обычаю и отправились в 1885-й.
Тогда в парке Варошлигет всё лето шла большая выставка, на которой сама страна показывала себе, что она умеет делать в промышленности, искусстве и прочем земледелии. Себе! Гостей особо не звали, на иностранные языки ни переводили. Страна смотрелась в зеркало и приходила к выводу: «А недурно…»

Год был неплохой. Иоганн Штраус написал оперетту «Цыганский барон» по мотивам новеллы Мора Йокаи. Будапештская Опера отработала первый сезон в новом здании на проспекте Андраши. В Америку прибыл давний французский подарок, статуя Свободы, причём прибыл с помощью и при непосредственном участии Джозефа Пулитцера, тоже будапештца. Национальное собрание Венгрии приняло Закон XXIII о праве на воду.  Мопассан опубликовал роман «Милый друг» (Толстой прочёл и обругал: «Неприличие какое!»), а Чехов – рассказ «Злоумышленник» про гайки и железную дорогу.


119473134_4375336315841200_4805018541416587272_o

Самое время выставки устраивать.
Collapse )
герань на окне

Дети русского леса

297e49e8a6dda41ca29b760e35fe2307bc5f6c183271366 Рис.: Александр Вязьменский

Есть такая народная русская сказка, «Война грибов»,  известная в пересказе Афанасьева и Толстого. Там гриб-боровик зовет на войну прочих представителей грибного царства. А те отказываются.
Не хотят воевать белянки, они же белые волнушки. Но отговариваются не тем, что дамы, а социальным статусом: «Мы грибовые дворянки, не идем на войну». За ними рыжики, мужики богатые – «кулаки», сказали бы партийные люди. Эти стоят на том, что «на войну идти неповинны». И они правы: купцов рекрутский набор не касался. Не торопятся и простые волнушки: они – «господские стряпушки», и  довод у них тоже серьезный – уйдем, а стряпать-то на вас кто будет? Туда же и опенки: «У нас ноги очень тонки»… Точь-в-точь допризывники на медкомиссии: ручки тонки, ножки кривы, в глазах печаль. Так бы и остался боровик-полковник без войска, кабы не грузди.


5bc7702312bb00116a3ad41c-preview Рис.: Е.Д. Поленова. Иллюстрация к сказке «Война грибов»», 1889


Граф Растопчин не их ли имел в виду, когда утверждал, что французов надо к бою вдохновлять, немцев убеждать, а русских солдат «только удерживать и просить: потише»? Так и сказали: «Мы, грузди, – ребятушки дружны, пойдем на войну!»
Похоже, под именем грибов выведено здесь все русское народонаселение. Не сказка, а демографическая сводка: белянки и волнушки – женщины, рыжики, опенки и грузди – мужчины. Представлена элита, крепкий средний класс, сфера обслуживания, тонконогие недоросли и социальная группа тех, кто назвался груздем.
Чем не народ? Живет в лесу – так и вся Россия до сих пор чуть ли не самая лесная страна Европы. «Гриб – дитя леса», – писал Аксаков. Русский народ  тоже не горами рожден. По Ключевскому, как раз лес воспитал и взрастил русский народ: лес «обстраивал его сосной и дубом, отапливал березой и осиной, освещал его избу березовой лучиной», защищал, служил убежищем от соблазнов мира…
Collapse )