Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

герань на окне

Анна Чайковская, гид по Будапешту



Добрый день!
Меня зовут Анна Чайковская. Я живу в Будапеште, очень люблю этот город и вожу по нему экскурсии.



0_10c9fe_f1583877_XL

Мой сайт с информацией о Будапеште и экскурсиях


Collapse )

#поБудапештумаленькойкомпанией
#будапешт,  #экскурсии,  #гидвбудапеште,  #гидпобудапешту,

4оо
4ооп

UPLOAD YOUR PHOTOS
герань на окне

Как всё-таки мало пишут поэты об архитектуре!

210260466_5738581279516690_1120988666127906195_n

Стихотворение Шефнера о петербургском модерне вполне созвучно и модерну будапештскому (за вычетом дождя, конечно).



zG_20170924_141418
Шагаю ли, солнцем обласкан,
Бреду ли сквозь дождь моросящий,
В дома стороны Петроградской
Я всматриваюсь все чаще –
Collapse )
герань на окне

...люблю твой строгий стройный вид, Дуная вольное теченье...

я_20210601_110309_vHDR_On

В воскресенье пойдём рассматривать Пешт эпохи классицизма.
Строго говоря, к классицизму как таковому ничто не картинке не имеет отношения. Слева – начало XX века, справа – середина XVIII века, посередине – эпоха романтизма, а скульптура и вовсе 1933 года.
А вместе... Вместе что-то такое петербургское, пушкинское получается. Во всяком случае, если б Пушкин всё ж таки вырвался в Европу, если б, пусть по дороге в Вену, заехал бы в Пешт – именно здесь удаётся этот сюжет вообразить.
герань на окне

Вопрос

ф

У меня ведь в друзьях есть книжники, редакторы и люди, работающие в издательствах?
Вопрос есть. Спорим с соавтором, как лучше назвать ту финальную часть книги, что включает комментарии, библиографию, список иллюстраций и благодарности.
"Справочный аппарат" – длинно...
герань на окне

Энергия. История человечества

Отkvisaz

"Энергия. История человечества", автор Ричард Роудс - интересная книжка. Но, несмотря на название, сфокусирована на индустриальной революции Англии. Хотя, может быть, отчасти это и верно, что технологический переворот всего человечества начался именно там.

В его изложении все выглядит органично и логично. Сначала автор объясняет, что дерево было универсальным ресурсом - и для отопления, и для строительства домов, и для кораблей. Англия росла и потребляла все больше дерева, цены на него достигли заоблачных высот. В стране было много угля, но из-за высокого содержания серы он был не пригоден для кузнечного дела, и даже для отопления и готовки еды его использовали неохотно - вонял.

... "уголь, добываемый в Центральной Англии, давал едкий дым и пах серой, и потому его не жаловали в быту, в домах, где мясо жарили на открытом огне, без дымоходов. «Милые дамы Лондона», как называет их хронист, не желали даже заходить в такие дома. В 1578 г. даже сама Елизавета I жаловалась на зловоние угольного дыма, доносившееся до Вестминстерского дворца от близлежащей пивоварни, и в том же году отправила по меньшей мере одного пивовара в тюрьму за такую дерзость[24]. Испуганная гильдия пивоваров согласилась жечь вблизи дворца только дрова."...

Collapse )
герань на окне

Родственная душа нашлась

яLudwig_Hevesi_1893_Der_Floh_(Unsere_einstigen_Mitarbeiter) cheh wiki

Человек, придумавший лозунг Венского Сецессиона, был автором первого путеводителя по Будапешту.
Звали его Людвиг (Лайош) Хевеши. Родом, как можно видеть, из города Хевеш – такие географические самопереименования были не редкостью в среде эмансипирующихся евреев; первоначальная его фамилия – Lőwy. Время активной журналистской деятельности – та самая эпоха дуализма, прямо с 1866 года, кануна создания Австро-Венгерской двойной монархии, начиная, когда Хевеши стал сотрудником немецкоязычного журнала Pester Lloyd.


pesterl borsszem_janko_1887_0183 borsszem_janko_1890_0145_nagykep

Первый номер сатирического журнала Borsszem Jankó тоже создавался при его участии.
Здесь, кстати, можно полностью посмотреть июньский (1868) номер.



Collapse )
герань на окне

Неделя Эстерхази. 6. Не город

6 2

Беда это моя или радость, но в текстах Эстерхази нет Будапешта.
Его вовсе нет в «Небесной гармонии», нет в том переведённом, что удалось найти. В тез абзацах, что рискнула перевести сама, город – даже не фон, не место действия, а призрак:


6

«Вижу сон: Л. и Пал Кирайхедьи прогуливаются, взявшись за руки по площади Вёрёшмарти, и посмеиваются над Сталиным. Со стороны улицы Ваци выезжают танки (модель S). Танкси – голосует Пал, и они озорвесело смыдаваются…»

Да он и сам об этом писал:
«Мои любимые места в Будапеште? Если карту нарисовать – странный получится узор. Меня часто спрашивают про любимые места, но так сложилось, что я живу на
краю города. Нет у меня серьёзной внутренней связи с городом».
Дальше он, правда, упоминает, перед ресторанами и футбольными полями, «Лавку писателей» на проспекте Андраши, что даёт мне бесконечный повод не-веря-радоваться тому, что в ней как раз и продаётся наш «Сладкий Будапешт».

Но как же жаль, как жаль, что писатель, сказавший о Венгрии самое главное (...как сейчас обстоят дела в венгерской литературе в целом? — Прямо вот сейчас? Плохо. Потому что умер Эстерхази. ) не написал практически ни слова о том, как эта Венгрия создала Будапешт, как выразила себя в нём, как с ним соотносится. И жаль, что вовсе не им и не по поводу Будапешта сказано, что «ходьба относится к городу так же, как речевой акт – к языку».
Это Мишель де Серто.
А звучит – как из «Небесной гармонии».


6 1


Экскурсии
6 марта: https://moskva.kotoroy.net/walks/lecture/esterkhazi_tort_semya_nebesnaya_garmoniya_vengerskaya_istoriya/4575/
Технические вопросы: https://www.facebook.com/y.mezenceva/
герань на окне

Неделя Эстерхази. 5. Графская жизнь при социализме

4

Первая часть книги Петера Эстерхази – про времена давние, с провалами в архаическую древность. Но дед его, Мориц Эстерхази, умер в 1960-м. И если был он сначала – граф, «наследник всего», оксфордский студент, приятель Черчилля, потомственный член верхней палаты парламента, в 1917 году премьер-министр Королевства Венгрии, то потом – гестапо, ожидание казни, депортация, одна ночь в Маутхаузене, возвращение Венгрию, в провинции Венгерской Народной республики работа копателем могил (sírásó) на кладбище.
На кадре из хроники он в самом центре, в профиль. Присутствует на церемонии коронации последнего австро-венгерского императора, Карла. Сопровождает Святую Корону – из Оружейной палаты Крепости в Коронационный собор и обратно.
Внук его стал великим писателем, как известно.
(Не могу не поделиться: усомнилась во фразе Ласло Контлера касательно Морица Эстерхази в книге «История Венгрии», попробовала уточнить. В ответном письме автор назвал премьер-министра Королевства Венгрии только «дед нашего выдающегося писателя»).

А жизнь Матяша Эстерхази, сына Морица (премьер-министра), отца Петера (литератора), пришлась аккурат на паузу, на перелом порядка жизни, на переход из одного мира в другой.
Родиться в 1919-м, почти в тот самый момент, когда – если верить тексту «Небесной гармонии» – в родовом имении графов Эстерхази начинают хозяйничать коммунисты. Получить степень доктора права. Потерять все права. В 1951-м, в тридцать два года, быть депортированным из столицы (это депортация по-венгерски – меньше часа езды на машине; сложно строить социализм в стране без Магадана).
Историю его приберегу на финал лекции. Там был поворот, для его сына неожиданный, о чём он, сын, писатель Петер Эстерхази, решился рассказать в отдельной книге.


4 1

По книге «Небесная гармония», по второй её части, разбросаны мелкие штрихи и подробности. Как семейство едет в ссылку (бабушка-графиня – на такси; годы, мол, её не те, на грузовиках ездить). Как дед выговаривает отцу за то, что тот из места ссылки в Пешт на автобусе (да, на автобусе) съездил без билета и заставляет пойти на автобусную станцию, купить билет и разорвать его. Как военнослужащий венгерской армии Эстерхази П. вскакивает на политзанятии, услышав свою фамилию – а речь, оказывается, идёт о подвигах рыцарей Эстерхази во время войн с турками…

И моё любимое:
«Школьная экскурсия: горы Баконь-Вертеш-Герече, старинный замок.
— Вот пример ужасающих феодальных порядков! — с гневом указывала на камни училка Варади.
— А твой дед был нехилый мужик, — прошептал кто-то рядом со мной.
— Ага.
Мы не очень-то ужасались; я уже надоел всем до чертиков, надоела моя фамилия и что Варади беспрерывно меня поминает (правда, при этом она на меня не глядела, за что я был ей признателен). Понятно, во время прогулки по Вертешу обойтись без таких упоминаний невозможно. Но чтоб там — а, видимо, именно это и выяснялось по ходу экскурсии — все кругом было наше, в такое никто не верил. Никто. Только Варади, клокотавшая пролетарским гневом.
Приближаясь к очередному охотничьему замку, мальчишки ехидно подмигивали, ну что, это тоже твой?! — на что я отвечал, ну понятно, не Терешковой же».

Экскурсии
6 марта: https://moskva.kotoroy.net/walks/lecture/esterkhazi_tort_semya_nebesnaya_garmoniya_vengerskaya_istoriya/4575/
Технические вопросы: https://www.facebook.com/y.mezenceva/
герань на окне

Поцелуй

esterhazyszebeni

Готовлю лекцию про Эстерхази.


Петер Эстерхази
Поцелуй


Теперь уже трудно сказать, как друг с другом соотносились и какие тогда занимали позиции страх и смелость. Знаю только, что жить в диктатуре означает жить в страхе. И пока диктатура в силе, нам не стыдно ее бояться. Когда же она начинает сдавать, стыд по поводу своего страха мы скрываем под маской смелости. В этом смысле восемьдесят восьмой-восемьдесят девятый были смелые годы.
Героем нашей истории  –  исключения ради  –  пускай буду я, я, который (чтобы хоть как – то вас сориентировать) обожает дамскую моду двадцатых годов; который еженедельно бывает у парикмахера; который не любит трахаться стоя (ноги сводит, черт подери!), и проч. Словом, я был то этаков, то таков, нынче здесь, завтра там, нынче стар, завтра молод. Переменчивый такой я  –  будь я рыцарь Синяя Борода, я назвал бы себя Рыцарь Непостоянства,  –  потому как время текло во мне непонятно как, показывая то четыре, то половину третьего, а то сразу пять. Словно все эти числа  –  пять, четыре, два с половиной  –  всего-навсего заменяли реальные числа, лишь указывая на них, подчиняясь своим законам, когда первое больше второго, второе же больше третьего, но третье при этом вовсе не обязательно меньше первого. Камень, ножницы, бумага. В такой полной бессвязности текло время внутри нашего <я>.
Кто знает, в каком времени жил тогда наш герой. Для прочих грешных то было позднее лето восемьдесят восьмого. Вся венгерская интеллигенция пребывала в ту пору в известном волнении. Точнее сказать, в волнении и апатии. Чуть позднее свою революцию чехи назвали бархатной. Нашу можно назвать усталой. Хотя не совсем уверен, что это так, потому что вначале люди испытывали одновременно и чувство восторга, и решимость, и в то же время неверие в то, что все это так запросто может кончиться. События, повторяясь затем с карикатурной точностью, наносили по маловерию удар за ударом, режимы падали один за другим, но оно, маловерие, не сдавалось, пока наконец не рухнул последний  –  румынский; и тогда оно вынуждено было капитулировать, согласившись, что то, что казалось до этого вечным, не вечно.
В начале сентября восемьдесят восьмого всего этого еще не было видно, а может, и было, да мы не видели; как раз в это время у нас развернулось движение против дунайского гидроузла. Протест был невероятный, подняли бузу и писатели. Это было в новинку: не то чтобы писатели не бузили до этого, бузили конечно, но, как правило, в одиночку или на специальных, для этого предназначенных мероприятиях  –  так называемых съездах писателей. Бузили на них действительно от души, действительно смело и с риском нажить неприятности. Впрочем, речь сейчас не об этом.
К восемьдесят восьмому году диктатура у нас как-то заколебалась, а колеблющаяся диктатура  –  это уже пародия. Либо вы колебаться хотите, либо быть диктатурой. Нельзя же хотеть всего сразу. Наши так называемые коммунисты производили впечатление откровенных двоечников, и наш герой откровенно питал к ним сочувствие. Бедняги, подчас иронически хрюкал он в трубку, на что отец в панике обрывал его, мол, это не телефонная тема, сынок. Поколению, к которому принадлежал я, было уже не свойственно обостренное чувство опасности  –  они, по выражению одного большого мыслителя, <вылупились на свет божий не из жопы пятидесятых годов>. Смотри, остерегал меня (уже не по телефону) отец, с этими якобы коммунистами ухо надо держать востро, потому что у них на уме только власть, ничего, кроме власти, их не интересует  –  ни люди, ни Бог, ни родная мама; одна только власть. И ничего другого. Так что попридержи язык, сынок, добавил он и с отеческой нежностью двинул меня по спине.
С высоты горделивого Вишеградского замка веками обозревали венгерские короли красоты дунайской излучины. И вот дивную эту излучину всю испохабили строители гидроузла. Свою горечь по этому поводу писатели излили в антологии о Дунае, каковую затем  –  в духе бурного времени  –  публично надписывали всем желающим.
Все сидели у памятника Эндре Ади за столами, сдвинутыми в виде каре, к которому протянулась солидная вереница читателей. Участники акции пребывали в радостном возбуждении и некотором напряге: прошел слух, что полиция приведена в готовность, однако никто не знал, что сие означает. Рядом со мной восседала седовласая поэтесса, чей сборник загадочным образом обнаруживался в моем доме то в одном, то в другом углу,  –  представляете, восторженно рассказывал я, сам собой путешествует по квартире.
Меня в ту пору все называли по имени, мне только-только исполнилось тридцать, на вид же можно было дать не более двадцати пяти (впрочем, через два года я неожиданно повзрослел, догнав собственный возраст,  –  какое разочарование!), мои блестящие темные волосы ниспадали на плечи тяжелыми локонами, нахальная улыбка не сходила с лица, и все оно улыбалось всеми своими черточками. Глядя на меня, невозможно было не думать о молодости, о той молодой силе, которой должна покоряться жизнь. Хотя сила отнюдь не была моей стихией, скорее наоборот: я писал новеллы, точнее сказать, столь свойственные моему поколению самопародии, бессильно перетекающие в парафразы. Даже <вялый> для них было бы слишком сильным эпитетом.
Настоящая поэтесса, в чьих стихах выстраданная боль сочеталась с неземной чувственностью, сказала вполголоса, что даже они, люди ее поколения, не боятся, потому что им слишком много пришлось пережить, чтобы можно было такими трюками сбить их с толку. И правда, знать все или ничего  –  кто может сказать, чем отличаются эти два состояния...
Между тем время шло, толпа зевак прибывала, и пространство внутри и снаружи каре все больше напоминало сцену. Выходит, что революция довольно приятная штука, с улыбкой повернулся я к поэтессе, которая лишь снисходительно покачала посеребренной сединами головой, словно добрая бабушка. Но тут и впрямь на горизонте возникла полиция  –  детали я, к сожалению, не припомню, но было их человек пять-шесть, не больше. Помню только, что первым делом у Дюри Петри проверили документы  –  к нам подбежал его сын, в ту пору еще мальчишка: пожалуйста, помогите, к отцу опять полицейские привязались.
Полицейские, в соответствии с общеполитической ситуацией пребывая в известной растерянности, болтались по площади, что-то высматривали, словно бы заглядывая на сцену и даже не подозревая, что тоже являются действующими лицами в пьесе. И что спектакль уже начался. Мягкая диктатура по своим целям остается тем не менее диктатурой, но при этом хочет придерживаться демократических правил игры, поэтому жизнь ее тяжела. К счастью для полицейских, на столе обнаружилась пачка бесцензурных листовок, на которую можно было наброситься, и они почти вежливо принялись их собирать. Даже снимок такой имеется: я с насупленным видом протягиваю менту листок (подпись: <Возвращение рукописи начинающему прозаику>).
Какое-то время я буравил глазами самого молодого из полицейских, выглядевшего точно так же, как те, что сидели по сию сторону стола, пытаясь смутить его, довести до сознания, что он не на той стороне, и проч. Как только молоденький полицейский подошел совсем близко, я впился в него глазами, и поскольку весь строй моих мыслей был насквозь эстетическим, на ум мне пришло название, запомнившееся на какой-то выставке польских авангардистов: <ПОЛИЦЕЙСКИЙ КАК ФАКТ ИСКУССТВА>.
И тут меня охватило жаркое чувство. Я увидел перед собой сразу все: и эту маленькую площадь, и сифилитика Эндре Ади, и Дунай, и всю Венгрию с ее многовековой кровавой историей, и даже будущее явилось перед глазами основательное и вместе с тем легкое, беззаботное и просторное (примечание: получилось, увы, нечто хлипкое, неприветливое, неискреннее, ханжеское, норовящее якобы в интересах общества ущемить свободу, раздраженное, мрачное, тесное); я видел только цвета и формы, но не в том тривиальном смысле, что, к примеру, социализм  –  сплошь колдобины да ухабы, а будущее  –  сплошной розовый цвет; меня охватило огромное, неземное, ликующее чувство.
Я вскочил, опрокинув стул, обхватил руками лицо обалдевшего полицейского и, слегка повернув к себе его голову, как делают это в голливудских фильмах, поцеловал парня в губы. Над городом повисла мертвая тишина. Я почувствовал во рту легкий вкус табака и какое – то одеревенение в икроножных мышцах.
Полицейские сломя голову бросились к автомобилю и готовы уже были тронуться, но, к несчастью (исторические времена!), дорогу им преградил красный свет светофора, так что, в сущности, они смогли дать только газ, но выжать сцепление им было не дано. Собравшиеся на площади писатели и читатели устроили овацию, которая, как показалось, отчасти была адресована и мне.
Я ошибся. Немного спустя один пожилой  –  и даже считавшийся реалистом коллега отчитал меня за то, что своим якобы радикальным шагом я, мол, спутал стороны нравственной баррикады.
По-прежнему ощущая табачный привкус во рту, я извинился перед коллегой мне пора было к парикмахеру, миновала еще неделя.

фото

Экскурсии
герань на окне

Точки собирания жизни. Русские посетители будапештских кафе

92701_600

Ольга Балла-Гертман
написала рецензию на наш «Сладкий Будапешт». Теперь осталось дождаться того дня, когда мы встретимся, придём в любимую кофейню, возьмём по кусочку «Эстерхази», «Добоша», «Зелёного золота Эршега», кофе и – в честь встречи – шампанского!


93296_600

Сборник эссе трёх давно живущих в Венгрии русских соавторов убедительно притворяется путеводителем и впрямь имеет многие несомненные его черты – вплоть до формата: сунь в карман да ходи, сверяясь с ним, по улицам, по предложенным маршрутам – от кофейни к кофейне. Тем более что рассказано здесь и о том, чего от разных будапештских кофеен можно ожидать: от эстетики интерьера до вполне подробного меню.
Так, отправляясь в одно из старейших заведений города, в ряде смыслов – эталонное кафе города, Centrál Kávéház, можно не сомневаться, что и сейчас – как в благословенные 80-е годы XIX века – "здесь подают все классические варианты кофе, включая ирландский кофе (с виски) и фраппе со льдом, а также Centrál kávé (эспрессо с миндальным ликёром, карамелизированными орехами и взбитыми сливками)". Попробовать прошлое на вкус? – Да пожалуйста. И машины времени не надо… впрочем, не окажется ли кофейня (конечно, правильного – будапештского образца) и сама – машиной времени?

Вот именно. Читателю довольно скоро предстоит догадаться, что на самом деле книга – культурологическое исследование. Причём вполне серьёзное, тем более, что основано на личном, основательно отрефлексированном чувственном опыте авторов. Хотя те даже и не мыслят позиционировать себя как теоретиков чего бы то ни было: "Мы, – скромно обозначают они свой (меж)культурный статус, – русские гиды по Будапешту, влюблённые в этот прекрасный город". И тут, читатель, обрати внимание: в пределах одного взгляда – а взгляд в книге один, хотя соавторов и трое: каждый из них отвечал за свою часть этого единства, – здесь совмещаются свойства, которые, стоит признать, соединяются друг с другом не слишком часто: принадлежность смотрящих к (хорошо продуманной) русской культуре и внимательное, подробное знание ими культуры, которую в их случае язык точно не повернётся назвать чужой, – скажем: другой и иначе устроенной. Это и обогащает видение, и усложняет его.

Collapse )


95048_600

"…кофейни, или кофейные дома, бывают разные. Турки в своих кофейнях ещё и курят – стало быть, это "курительный дом". Итальянцы устраивают лото и прочие настольные игры – это "игорный дом". Немцы, когда пьют кофе, читают газеты и беседуют о политике и философии – это "беседовательный дом". А в Будапеште в кофейнях и курят, и играют, и читают, и беседуют. Так что здесь – самые правильные кофейные дома, объединившие все достоинства славных европейских образцов".
Да уж, наверное, без известной идеализации здесь всё-таки не обходится (которая, впрочем, тоже понятна: авторы и не обещали нам быть беспристрастными аналитиками, а сразу признались, что очарованы своим героем-городом). Но главное – здесь сказано, как бы между делом, самое существенное: о том, как человек становится самим собой. Как его повседневные практики, привычки и автоматизмы непременно складываются в устойчивые комплексы, в разных культурах неминуемо разные, – а те, в свою очередь, настраивают восприятие им мира (и города), отношение его к самому себе и к собратьям по культурной принадлежности. Формируют ему горизонт очевидностей. А телесное и символическое, непосредственно ощущаемое и высокое – настолько предполагают друг друга, что и существовать друг без друга не могут.

Торжествуйте, кофеманы: о том, что ваш (наш) любимый напиток – смыслообразующий, вы (мы) догадывались давно. Теперь можно не сомневаться.


96231_600

Точки собирания жизни. Русские посетители будапештских кафе
https://www.svoboda.org/a/31071220.html?fbclid=IwAR3f5Jur4-yjV1FIgSuM4linzkxq6aapS7nk1tCUBCXGQ7ra5P7w8SEic6E

В Москве книга не продаётся, только в Будапеште. Но мы высылаем покупателям по почте. Почта справляется.
Экскурсии