Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

герань на окне

Анна Чайковская, гид по Будапешту



Добрый день!
Меня зовут Анна Чайковская. Я живу в Будапеште, очень люблю этот город и вожу по нему экскурсии.



0_10c9fe_f1583877_XL

Мой сайт с информацией о Будапеште и экскурсиях


Collapse )

#поБудапештумаленькойкомпанией
#будапешт,  #экскурсии,  #гидвбудапеште,  #гидпобудапешту,

4оо
4ооп

UPLOAD YOUR PHOTOS
герань на окне

Тому ли я тебя учил? Конспект

MyCollages (33)


Туристам, приезжающим на день-другой я, конечно, не успеваю этого рассказать. А на прогулках с будапештцами получается…

Миклош Ибл, архитектор, которому город обязан самыми красивыми своими зданиями и, более того, самим духом и стилем, начинал у Михая Поллака – классициста и, на мой взгляд, весьма посредственного. Одно то, как неловко он поставил на бульваре здание Национального музея, приводит на ум сравнение (и не в его пользу) с работами Воронихина над Казанским собором и Росси над поворотом арки Главного штаба, о чём в недавней лекции так хорошо рассказал Максим Атаянц. У петербуржцев в обоих случаях – остроумные решения, у Поллака же, похоже, проблема не то что не решена, но даже и не была осознана.

Однако Миклош Ибл, человек иной эпохи, иной эстетики, иного – заметим в скобках – государства, к учителю своему относился всю жизнь с предельным уважением, спроектировал гробницу Михая Поллака и усыновил его осиротевшего внука.


MyCollages (31)


Говорят, «Учитель приходит, когда ученик готов». Или наоборот: когда мастер готов стать учителем, у него появляется ученик. В данном случае – чужак, молодой немец из Гамбурга, сын каменщика, Хенрик Шмаль. И вот тут я задумалась: как угадать талант в будущем архитекторе? Пятнадцатилетний Саша Пушкин прочёл на экзамене свой стих – и старик Державин услышал гениальность, не мог не услышать! Юноша Леонардо написал ангела в «Крещении Христа» – и Андреа Верроккьо увидел: это ученик, который его, учителя, превзойдёт. И не счесть сюжетов, где оперная прима капризничает, на сцену выходит никому не известное юное дарование – и все такие: «Ах!»

Но архитектор-то как продемонстрирует свой талант до того, как ему кто-то что-то доверит построить? Что должен был сказать или нарисовать тот Хенрик, чтобы пятидесятипятилетний Ибл взял его под своё крыло и научил за свой счёт архитектуре / а szárnyai alá vette és saját költségén kitaníttatta építésznek?

Сегодня попробуем разобраться.

#ТомуЛиЯТебяУчил?
герань на окне

Гимназия в Кёбанье, Будапешт, 1914

я_20210723_105642_vHDR_On

Что важнее в архитектуре? Что слышнее в здании – личность автора или дух времени?


я_20210723_105714_vHDR_On

Это Эдён Лехнер. Любимый всеми будапештцами Лехнер – тот, что здание Почтово-сберегательного банка с зелёной керамической крышей, то, что дом Тонет на улице Ваци, и Музей прикладного искусства, и Геологический институт. Только время другое. Дата на аттике – 1915. Год, как идёт война, про которую ещё не знают, что она Первая, но уже догадываются, что Мировая. Да и Лехнер год, как умер, счастливым образом до войны не дожив.
Collapse )
герань на окне

275. Полчаса пешком до гимназии

z_20210712_184019_vHDR_On

От этого дома до Евангелической гимназии на Варошлигетской алее – почти три километра. Пешком можно пройти за полчаса. Так и ходил, видимо, на уроки тот, кто станет одним из прототипов доктора Стрейнджлава в фильме Кубрика. И одним из «марсиан». Дом построил в начале ХХ века Эмиль Видор; его постройки – в наибольшей степени модерн и в наименьшей степени модерн венгерский.


Dr-Strangelove-02 фото

Можно было бы, наверное, найти школу и поближе (или его туда возили? отец – уважаемый юрист; могли себе позволить). Но действительно хороших гимназий в Будапеште тогда было две. Не в том смысле, что остальные – плохие, нет. Эти две были очень хорошие. Но гимназия пиаристов считалась всерьёз христианской, католической; мальчик же происходил из еврейской, хотя и ассимилированной семьи (о том, перешла ли она в христианство, пишут по-разному). Евангелисты же, похоже, больше внимания уделяли математике, чем религии.

Collapse )
герань на окне

Два гения

Untitled-1

«А Лехнер? А Лехнер-то где?!» – если бы онлайн лекция предполагала немедленный контакт с аудиторией, а слышала бы этот вопрос, начиная с середины рассказа, а уж ближе к концу негодование части аудитории было мне очевидно и сквозь экран.
«Где Лехнер? Где Почтово-сберегательный банк с невидимой крышей? Где Музей прикладного искусства с блестящим зелёным куполом и керамическим узорочьем интерьера? Где сказочная, прянично-фарфоровая церковь св. Ласло? Лехнер где?»
Эдён Лехнер, главный гений венгерского модерна, достоин отдельного и подробного разговора. Он строил в столице. Здания его становились предметом бурного обсуждения. День его памяти (как и Гауди) – международный День ар-нуво. Не заметить его произведения в Будапеште невозможно.
О втором же гении, которому тоже будет посвящена часть новой лекции, известно куда меньше, несмотря на простое и легко запоминающееся имя. В Будапеште построек его нет – он работал в провинции. Его заказчики – частные люди, и скандалов с его произведениями не случалось. Построил он мало, поскольку умер в том возрасте, в каком Лехнер лишь начинал свой творческий путь.

Экскурсии

#СемьКлючейОтПешта

Сегодня, 10 апреля, с 17.00 до 19.00 по московскому времени (у нас в Будапеште – с 16.00) на канале «Москва, которой нет» продолжаю рассказывать про венгерский модерн.
Регистрация:
https://moskva.kotoroy.net/walks/lecture/dva_geniya_vengerskogo_moderna_edyen_lekhner_i_ede_madyar/4739/?fbclid=IwAR0P8WpWXTfXoctcC0Bo90D8wHmKik19FD3KZh28dXAjjzph5OtvVXiLemk
Записи предыдущих лекций: https://moskva.kotoroy.net/
Технические вопросы: https://www.facebook.com/y.mezenceva/
герань на окне

Кино и голуби

Untitled-1

Наблюдательный Вадим Михайлин в соавторстве с Галиной Беляевой пишет о том, почему появились в советском кино голуби и куда потом исчезли:

Главный герой фильма Колька Снегирев как раз успевает оказаться в положении изгоя, причем изгоя отчасти добровольного, только что пережившего романтический конфликт с излишне зарегламентированной школьной социальностью. Вводится этот эпизод через служебного персонажа Машу Канарейкину, которую с протагонистом связывают отношения, чуть более чем дружеские. Девочка прибежала, чтобы сообщить ему новость, по школьным меркам сенсационную. Шефы передают школе настоящий грузовик – объект, по-своему едва ли не волшебный, если учесть все связанные с ним перспективы: право на самостоятельность (предполагается, что в конечном счете дети сами будут им управлять) и открытость пространства (предполагается, что следующим летом на этом грузовике они поедут на Кавказ). Однако известие это на героя не производит ровным счетом никакого впечатления, поскольку весь набор аналогичных символических бонусов он себе уже обеспечил – причем самостоятельно. Маша застает его за архетипическим для рубежа 1950–1960-х «счастливым» мальчишеским занятием: он стоит на крыше сарая, рядом с маленькой импровизированной голубятней и гоняет породистого голубя, такого же гордого и одинокого, как он сам.

Уже здесь авторы картины начинают выстраивать систему значимых дихотомий. Персонажи подчеркнуто расположены на разных уровнях: девочка – на земле, в пространстве нарочито зауженном за счет заборов и стен; мальчик – на крыше, на фоне безоблачного сентябрьского неба. Разговор идет снизу вверх и сверху вниз, причем Маша выступает в роли едва ли не просителя, а Колька четко дает понять, что ему не интересно ни само событие, ни разговор о нем. Свои реплики девочка вбрасывает через неширокую щель в заборе: ее «поле присутствия» демонстративно ограничено, а сама она остается за пределами Колькиной территории – при том, что сам Колька гордо царит над миром.

Следующая сцена показывает, что возможность проникнуть в зону индивидуальной Колькиной свободы для Маши более привлекательна, чем все грузовики на свете. Она уже сидит на крыше сарая, ей доверено кормить птицу с рук, а с лица у нее – пусть на время – полностью исчезает озабоченное выражение. Перед зрителем предстает откровенно идиллическая сценка, маленький самодостаточный мирок с пастушком, пастушкой и ручным голубем. Впрочем, идиллия эта разрушается очень быстро. Девочка задает буквально несколько вопросов, и великолепная Колькина свобода оказывается миражом. Белый голубь, которого Колька предъявляет миру в качестве репрезентативного символа собственной свободы, в действительности принадлежит ему на птичьих правах. Он не просто куплен за деньги – но куплен в долг, причем у персонажа отрицательного, «не нашего», так что знак свободы самым неприятным образом превращается в знак зависимости от другой, альтернативной, социальности. Идиллическое пространство размыкается, персонажи с птичьими фамилиями отворачиваются друг от друга, а голубь перестает выполнять роль центра композиции и как-то незаметно опредмечивается, превращаясь в безделушку, которую Колька вертит в руках.

Collapse )
герань на окне

Пунин

я365227_4216066863882183661_n

Андрей Львович Пунин (22 июня 1932 – 22 ноября 2020)
фото


Андрей Львович Пунин всегда носил костюм. С жилетом и галстуком. Всегда выглядел именно так, как должен выглядеть профессор архитектуры Санкт-Петербургской Академии Художеств, даже если она временно называется ленинградским Институтом живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина.
Сейчас всё перепутаю, наверное… Кажется, это должен быть 1990 или 1991 год. Страна оживала и открывались границы.
Андрей Львович, профессор архитектуры, впервые съездил в Париж.


У нас шла сессия, и мы зубрили, но когда на доске объявлений появилась записка, обещавшая внеплановую лекцию об архитектуре Парижа, современной в том числе, со слайдами и – «avec le professeur Punin»… Аудитория номер 308 заполнена была доверху.
Андрей Львович – диапроектор под мышкой, бородка вперёд – вступил в аудиторию и вдохновенно, весело, азартно начал лекцию по-французски. Потом сам себя одёрнул, взглянул на нас: ну, так и быть, перешёл на русский.

О чём рассказывал? О том, как Париж ему понравился! И не столько даже тот, исторический, о котором он нам читал лекции, а живой, настоящий. Показывал какой-то двор, и двор я не помню, но помню пояснение: «Это – за овощным магазином!». 1991 год, если кто забыл.
Рассказывал о зданиях, построенных Рикардо Бофиллом, о Les Espaces d’Abraxas. О стихотворении, которое, насмотревшись Бофилла, сочинил его сын:
«Я Бофилла полюбил,
Я теперь – бофиллофил,
Если кто бофиллофоб,
От меня получит в лоб».

Кажется, самый главный урок лекций Андрея Львовича как раз и состоял в том, что наука – штука весёлая, что архитектура – огромная книга, в которой записана вся история человечества, причём история создания, а не разрушений и войн, как та, что обычно в учебниках.
Архитекторы – созидатели, искусствоведы – читатели, расшифровщики.


я_20201123_105107

После последнего экзамена я шла куда-то, куда глаза глядят, по Невскому, и в такт шагам сочиняла дурацкую песенку:

Профессор архитектуры ответом вполне доволен,
Профессор архитектуры один вопрос задаёт:
«Ещё, – говорит он, – домик,
Был там один построен.
Поставлю тому пятёрку,
Кто его назовёт».

Так что же там, так что же там,
На том берегу Сены,
Так что же там, так что же там,
Напротив Сен Мадлен?

Напротив там Бурбонский дворец, и я решительно не помню, чтобы Андрей Львович спрашивал о нём… Да и Сен Мадлен до сих пор не видела живьём – как-то Париж остаётся в стороне от наших путешествий.

Илья Аскольдович Доронченков, преподававший нам живопись XIX века, вчера написал в комментарии про Андрея Львовича: «Как никто, он показывал, что преподавание и артистизм должны идти рука об руку». Да, именно так.
герань на окне

Читаю Алексина

z_20200909_153615

По-венгерски, конечно, а то с чего бы?
Проще продираться сквозь язык, когда понимаешь описанные реалии и слегка помнишь сюжет.
Посочувствовала переводчикам. Повести Алексина часто написаны от первого лица. И по первым фразам не сразу удаётся определить, кто рассказчик, мальчик или девочка.
Например:
«Я учусь в той же школе, где когда-то учились мама и папа. Папу почему-то никто не запомнил. А маму запомнили многие. «У нее были прекрас­ные внешние данные!» – сказала как-то учи­тельница литературы, которая заодно руководит у нас дра­матическим кружком. И придирчиво оглядела меня. Это было бы еще ничего: за «внешние данные» пока что отме­ток не ставят. Но оказалось, что и внутренние данные у мамы тоже были гораздо лучше, чем у меня. К примеру, все помнили, что мама никогда не гоняла клюшкой кон­сервные банки и не любила играть в «расшибалочку».
Больше я не знал…» «Не знал» – ага, мальчик!
Ugyanabba az iskolába járok, ahova anyu és apu játr valaha. Apura senki sem emlékszik, anyura viszont annál többen. „Remek külseje volt!” ü mondta egyszer az irodalomütanárnőnk, aki a színjátszó kör vezetője is, és kötekedve názett végig rajtam. Ez még csak hagyján, hiszen a külsőt nem osztályozzák, de ügy látszik, anyu belső értékei is sokkal nagyobbak voltak, mint az enyéimek. Például mindenki emlékezett arra, hogy ő sohase gurigált konzervdobdzokat hokiütővel, és „rongálósdit” se játszott.
Mindössze ennyit tudtam.... 
С венгерским такой номер не пройдёт: tudtam – и «знал», и «знала». Категории грамматического рода в венгерском нет вовсе…

Впрочем, я о другом. Повесть «Поздний ребёнок» написана от лица мальчика, который и есть этот поздний ребёнок, родившийся на шестнадцать лет позже, чем сестра. Читаю я, читаю, пробираюсь через венгерский синтаксис. А параллельно – так получилось – читаю воспоминания Александра Бенуа.
Вот уж кто был поздний ребёнок!

«Моего отца я не помню иным, нежели довольно пожилым человеком, с седыми волосами и бакенбардами, с начинающейся лысиной и в очках. Папе было около пятидесяти семи лет, когда я родился, самые же ранние мои воспоминания о нем относятся к тому моменту, когда он вступил в седьмой десяток. Немолодой казалась и мама, хотя она была на пятнадцать лет моложе своего мужа».

И сестра, та, что старшая (всего у семьи Бенуа было девять детей), старше младшего брата даже не на шестнадцать – на двадцать один год.
Александр Николаевич Бенуа переживает свою семейную исключительность, кажется, намного спокойнее, чем школьник у Алексина. Ну, у него вся семья была исключительная…

Но мелькнуло в воспоминаниях Александра Николаевича Бенуа и упоминание об эпидемии:
«Скончался дедушка от того повального недуга, который в **** году косил сотнями и тысячами жителей Петербурга, и скончался он благодаря собственной неосторожности. Прослышав, что все подступы к Смоленскому кладбищу завалены гробами, он полюбопытствовал взглянуть на столь удивительное зрелище и отправился туда верхом вместе с мужем старшей дочери Огюстом Робер. Прибыв на место, им захотелось взглянуть, действительно ли мертвецы, ставшие жертвами ужасной болезни, мгновенно после смерти чернеют (откуда и название "черной оспы"). Убедились ли они в этом или нет, я не знаю, но через день или два у обоих, и у тестя и у зятя, обнаружились признаки недуга, а еще через несколько дней оба они уже лежали рядышком в земле, но не на Смоленском кладбище, а на Волковом».

Если цифры закрыть, как я сейчас закрыла, кто скажет, когда была это «чёрная оспа»?
Дедушку своего вспоминает человек, две трети жизни проживший в ХХ веке. Не Средневековье.
И тысячами болезнь косила жителей Петербурга, не Тобольска…

Дата под катом.
Collapse )
герань на окне

Школа и дом

я_20200903_173120

На такую школу всегда приятно посмотреть, а в начале сентября и подавно. Но речь не о ней.


я_20200903_173032

Дом, рядом со школой стоящий, только что отремонтировали! Страшен был как чёрт. Мы его видели только в состоянии «сбитая до кирпича штукатурка».


Collapse )